Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту - Анна Винкельман Страница 10

а мы бы не знали, что «минуты уплывают вдаль». Второй: тебя не будут замечать, а если с тобой столкнутся, то отшатнутся как от призрака. Пока чередой своих действий и заявлений ты не смог прилюдно выстроить свою идентичность, ты загадочный зверь. Кто-то будет любопытствовать, интересоваться, можно ли погладить, но дело с тобой иметь нельзя. Что в общем-то и правильно. А с кем его иметь?

Для многих из нас образ Чебурашки ассоциируется с детством – как раз потому, что в нем так много открытости и надежды. Ежик в тумане, напротив, подростковая история. Там произошло определение, но уже отступила надежда. Там уже есть какое-то течение, и лучшее, что может случиться, – в конце встретится друг или Белая Лошадь. А что же будет дальше? Значит ли это, что, чтобы стать взрослым, нужно похоронить своего внутреннего Чебурашку? Значит ли это тогда, что после Чебурашки всегда наступает эпоха Ежика? Можно ли стать взрослым и не превратиться в свою защиту? По всей видимости, только если никогда его не забывать – ведь разве мог бы сказать тоскливый Ежик: «Эй, прибавь-ка ходу, машинист!»

Природа1

Ни мгновения сладких снов или сна

не увижу в тебе, о Природа, лишь движение,

штормы борьбы: на вершинах и в шахтах,

в бездне пустынь, да в облачных прятках.

И если душа моя в скорби и раны болят,

Увяла надежда, как лилии в зиму,

Приду я туда, где волны гремят,

где скалы в величии мрачно восстали,

в стыде пред волнами, что бьются с утесом,

он, если рушится, то возрождается вновь,

возвышены волны и рев их глухой.

Меня переполнили скалы, их гордость,

что бьются все в треске и громе

сердца же и главы вруча небесам…

Одесса, 1896. Саул Черниховский «Ни мгновения сладких снов…»[29]

Москва такая шумная, что, даже когда сидишь в закрытой квартире с плотно закрытыми шторами, все равно ощущаешь, что вокруг город, в котором живут шестнадцать миллионов человек. Это как целая страна, где я сейчас живу. Как и любой мегаполис, Москва – гигантский организм, структура. Точнее, это много разных структур, переплетающихся между собой, пульсирующих, поглощающих тебя и требующих внимания. Если ты только что попал в нее, то они зовут тебя, как русалки моряков, хотят затянуть, победить одна другую. Давай к нам, у нас для тебя есть место, ты нужен нам, да, именно ты. И тогда ты либо растворяешься в них, либо становишься частью и участвуешь в борьбе одной структуры с другими. Структуры любят молодую кровь и амбиции. Но когда ты уже совсем слился с одной из них, то не сможешь ни выбраться из нее, ни возглавить. Мегаполис- организм победил человека.

С этим почти нельзя бороться. Ты всегда меньше каждой из структур по отдельности и всех, вместе взятых. Но попадаем мы в них бессознательно. Поэтому осознать структуру как структуру можно только в момент, когда о себе громко и болезненно дает знать личность. Кто я? Где я?

——

Я открываю кран и умываюсь ледяной водой. Как она попала на четвертый этаж? По трубе. Как она попала в трубу? Непонятно. Аристотель говорит, все стремится к центру земли. Почему вода стремится на четвертый этаж по моему зову? Зубы. Нужно почистить зубы. Я откручиваю ребристый пластиковый колпачок. Что это за субстанция? Как она попала в тюбик? Как это возможно? Это так обыденно и шокирующе одновременно. Хватит воды, стоп, кран. Пусть она остается в центре земли. Нужно идти на работу, нужно рассказать первокурсникам юридического факультета о Платоне. Мы будем читать «Тимея». Там Демиург организовал материю, а у мира есть душа. Платон называет ее «мировая душа». Стою на эскалаторе. Один из двух не работает. Люди в оранжевых жилетах откручивают и прикручивают гайки. Скоро все снова поедет. Метро тоже структура. О ней нужно заботиться. Обо всем, что создал человек, а не Демиург, нужно специально заботиться.

Погода хорошая, решила повести студентов в парк. Мы будем как перипатетики[30]. Ходить и думать, ходить и говорить. «Что такое природа?» – спросила студентов. «Тоже какая-то структура? Посмотрите на эти кусты. Они все разные, но чем похожи? Как мы понимаем, что все это создано не нами? У них – и мы это как-то отчетливо понимаем – есть какой-то внутренний принцип. В них мы видим одновременно единство и множество. Говорят, философ Лейбниц на романтической прогулке как-то заметил, что нет в мире ни одного одинакового с другими листка. Он прав, теперь мы это точно знаем. Как такие разные листки образуют куст? А потом они – целое поле, а потом – целый мир. И ничего, совсем ничего не нужно делать человеку, чтобы они просто дальше жили, одним своим существом демонстрируя, что есть такое соотношение части и целого, что жизнь спокойно и размеренно будет идти своим чередом. «Ни мгновения сладких снов или сна не увижу в тебе, о Природа»[31].

– Как и Москва, она никогда не спит.

– Верно. Но по другой причине.

В Москве я жила на проспекте Мира, напротив памятника «Рабочий и колхозница». С квартирой мы попрощались в конце одной немирной зимы, и теперь ее структуры берегут кого-то другого. Квартира была правда хорошая, в ней было очень много разных структур, но все они хорошо работали. Газ исправно варил овсяную кашу, батареи давали тепло, кровать из IKEA посылала мне моменты сна, пусть и не всегда сладкого. Но иногда в структуры квартиры что-то доносилось и из структур уличных. Ау, мы ждем тебя в городе, выходи, не спи.

Если они были слишком уж навязчивы, то я шла в один из трех близлежащих парков. Тот, что был дальше прочих, даже напоминал лес. Философы иногда уходят в лес. Но я бы пошла в горы. В один из особенно хтоничных осенних дней я шла по нему поздно ночью, дождило, но тут ничего не поделать. Структуры, созданные человеком, и так нагружают и атакуют целый день – дождь хотя бы настоящий. Не хочу прикрываться искусственным зонтом. Лучше я буду чувствовать того самого платоновского Демиурга. Я шла круг за кругом не первый час, одолеваемая тем, чем нагрузил меня город, он все чего-то хочет и не спит. А я-то хочу спать, ведь «Бог не спит за нас»[32].

Демиург засмеялся, кашлянул