Повесть об ужасе. История готического романа - Эдит Биркхед Страница 3

возможности ужаса. В противовес своей «Маске королев» (1609) Бен Джонсон создал образ двенадцати ужасающих ведьм, возглавляемых Ате, и насытил описание их кощунственных ритуалов подробностями, позаимствованными из демонологического трактата Якова I и сочинений авторитетных античных ученых.

В «Путешествии Пилигрима» Отчаяние, у которого «было столько же жизней, сколько у кошки», его жена Недоверчивость из Замка Сомнения, а также Язычество и Папство – не кто иные, как людоеды из популярных преданий, о которых Джон Беньян узнал из дешевых брошюр во время своей непутевой юности. Путешествие Христианина в Небесный Град омрачается встречей с пугающими силами: злокозненными созданиями, дьяволами, исчадиями ада и злодеями разного толка – «заклятыми мошенниками», такими как братья Малодушие, Недоверие и Виновность, которые нападают на Маловерного на Стезе Мертвецов. Все это делает странствие полным страха и тревоги. Повсеместная вера в ведьм и духов, о которой писали Браун[9], Бертон[10] и многие другие в XVII веке, сохранялась и в XVIII веке, несмотря на то что представители «благовоспитанного» общества эпохи Разума относились к ней свысока и с явным скепсисом. Сцена, описанная в одном из эссе журнала Spectator, ясно демонстрирует, каково было общественное мнение. Аддисон, арендующий жилье у приветливой лондонской вдовы, однажды возвращается домой и застает компанию девушек, собравшихся при свечах и делящихся друг с другом жуткими историями о привидениях. Когда он появляется, они смущаются, но, услышав от вдовы, что это всего лишь «джентльмен», продолжают разговор. Тем временем Аддисон, делая вид, что читает книгу на другом конце стола, украдкой слушает их рассказы о «призраках, бледных как пепел, которые стояли у изножья кровати или блуждали по кладбищу при лунном свете; а также о других, призванных в Красное море, чтобы нарушать покой людей»[11].

В другом эссе Аддисон высказывает свою твердую убежденность в существовании духов, хотя и отвергает нелепые суеверия, распространенные в его эпоху[12]; в то же время сэр Роджер де Коверли откровенно признается в своей вере в ведьм. В предисловии к «Очерку об истории и реальности привидений» (1727) Дефо не оставляет места для сомнений, утверждая:

Следует признать, уважаемые граждане, что неспособность распознать дьявола, принимающего любые формы, свидетельствует о полной непригодности человека для полноценной жизни среди себе подобных, ибо даже рядовым членом общества такому человеку стать непросто.

В Эпвортском приходском доме, где жил отец Джон Уэсли в 1716–1717 годах, обитал настойчивый призрак по имени Старый Джеффри, чьи подвиги описаны с такой серьезностью и точностью, что напоминают рассказ Дефо о призраке миссис Вил и ее «обезжиренном» шелке[13]. Джон Уэсли выражает твердую уверенность в подлинности рассказа Элизабет Хобсон о неоднократных визитах к ней паранормальных сущностей. Он также утверждает, что знаменитый Барабанщик из Тедуорта, о котором рассказывается в брошюрах и книге Гленвилла «Торжество саддукеев» (1666), был реальным явлением – этот случай его особенно заинтересовал. В своем дневнике от 25 мая 1768 года он записал:

Это правда, что англичане в целом, не говоря уже о многих ученых мужах Европы, отвергли все истории о ведьмах и призраках, считая их просто сказками старух. Я сожалею об этом и охотно пользуюсь возможностью выразить свой торжественный протест против этого грубого комплимента, который столь многие верующие в Библию адресуют неверующим.

Коклэйнский призрак[14] сумел завоевать безоговорочное доверие окружающих, и миссис Никльби стала считать его весьма влиятельной особой. Она даже похвасталась мисс Ла-Криви, что ее прадедушка учился в одной школе с этим призраком, а бабушка была знакома с Голодающей из Татбери[15]. Доктор Джонсон описал появление призрака лорда Литтлтона в 1779 ГОДУ и склонялся к вере в реальность Коклэйнского призрака, называя его явление самым поразительным событием за всю свою жизнь[16]. Хотя многочисленные свидетельства подтверждают, что люди XVIII века отличались особой доверчивостью, в литературе того времени, напротив, прослеживается тенденция относиться к сверхъестественному с недоверием – как к чему-то дикому и примитивному. Призраки, проникающие в поэтические произведения, демонстрируют удивительную сдержанность и даже изысканность в речах и поступках. Например, в стихотворении Дэвида Моллета «Вильгельм и Маргарита» (1759), написанном по мотивам фрагмента старинной баллады «Рыцарь Пламенеющего Пестика», призрак Маргариты обращается к своему неверному возлюбленному с пространной и возвышенной речью. Но все же духи редко решались появляться в ту эпоху – ведь их скорее высмеивали, нежели страшились. Позицию современников ярко отражает замечание доктора Джонсона, который, ссылаясь на поэму Грея «Бард», высказывает характерное для своего времени мнение (1780):

Не составляет труда выделить событие и придать ему колоссальный масштаб, обогатив невероятными деталями в виде призраков и предсказаний. Ведь тот, кто отвергает вероятное, всегда способен обнаружить чудесное. Пользы в этом немного, ведь на нас воздействует лишь то, во что мы верим. Настоящее совершенствование происходит, когда мы находим образцы для подражания либо примеры того, от чего лучше отказаться.

Утверждение, будто на нас воздействует лишь то, во что мы верим, кажется весьма спорным. Зачастую нас может охватить тревога просто под действием силы воображения. Мы крепки задним умом – подобно Партриджу в пьесе: «Нет, нет, призраки не являются в таком наряде… Да если это и вправду призрак, то на таком расстоянии и при народе он не может сделать никакого вреда. Впрочем, если я испугался, то испугался не один»[17].

Сверхъестественное, веками жившее в народных легендах и передававшееся от поколения к поколению, по-прежнему пробуждало трепет и тревогу – и постепенно вновь проникло в литературу. Хотя Грей и Коллинз[18] не решались далеко отступать от реалистического изображения действительности, они чутко уловили всеобщее чувство суеверного страха и осознавали, сколь мощный поэтический эффект оно может произвести.

Обращаясь к Хоуму, автору драматического произведения «Дуглас», Коллинз в «Оде суевериям шотландского нагорья» просит его спеть:

Как создающий ужас тьмы и заклинаньяНа одиноком острове небес волшебник,С копьем Судьбы живущий лишь в пещере слепнем,Или в глубинах темных чащ Уиста ланью,Как те, чей взор вбирает мрачность сновидений,Сникают от того, что сами видят вдруг,Когда над зимней степью или мхом селенийБесплотно стаи призраков летят на юг.

В предисловии к поэме «Праздник Всех Святых» (1785) Бёрнс придерживается «просвещенного» стиля, характерного для XVIII века. Однако в самом произведении он полностью погружается в мир надежд и страхов, свойственных влюбленным. Он многим обязан старушке, которая жила в его доме, когда он был ребенком:

В ее распоряжении находилась самая обширная в стране подборка сказок и песен, посвященных нечистой силе – чертям, привидениям, феям, домовым, ведьмам, колдунам, блуждающим огням, келпи, – а также эльфийским свечам, свету мертвецов, призракам, колдовству, великанам, заколдованным башням, драконам и прочим подобным существам и явлениям. Благодаря этим сказкам во мне проросли