Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон Страница 3

В этой книге мы рассмотрим, какую форму принимают представления о магии в различных культурных контекстах. Сосредоточившись на различиях моделей репрезентации, мы проясним степень, в которой магия была дискурсом; он был динамичным, менялся и искажался в различных ситуациях в соответствии с идеологическими потребностями. Следует подчеркнуть, что мы не пытаемся выяснить, какими были реальные магические практики в древности (или могли быть). Скорее нас интересует, как возник и функционировал дискурс, включающий стереотипы, обвинения и законодательство по противодействию магии, а также определенные виды ритуальных практик. В последующих главах я рассматриваю образы отвергнутых жен, которые используют травяные снадобья, чтобы вернуть расположение мужей, и противопоставляю их изображениям распутных старых ведьм (очевидно, незамужних), которые не останавливаются ни перед чем, даже перед детоубийством, чтобы манипулировать и магически управлять незадачливыми молодыми людьми, которых они возжелали. Эти два стереотипа, хотя и отличаются друг от друга, характеризуют женщин как практиков магических искусств. Однако мужчин также можно отнести к магам, а именно к мошенникам-шарлатанам, которые используют ворожбу, чтобы обмануть доверчивых зрителей и соблазнить беспечных женщин. Хотя эти образы показывают, что колдовство в Древнем мире имело негативные коннотации, в некоторых контекстах оно могло нести и что-то положительное, быть показателем (или инструментом) власти и превосходства. Некоторые раввины в Вавилонском Талмуде, например, представлены как люди, владеющие магическими искусствами.

Каждое из этих представлений становится главенствующим в разные социальные и исторические моменты, демонстрируя, что концепт магии определяется культурой и подвержен изменениям. Так или иначе, необходимо эти различия объяснить: почему тот или иной стереотип доминирует в определенной культуре или историческом контексте? Какова связь между социальным контекстом и моделями репрезентации? Для того чтобы ответить на эти вопросы, в каждой главе рассматривается модель репрезентации в историческом окружении и в свете культурных структур, тем самым освещая изображение магии в социальных сюжетах, частью которых оно является. Я показываю, что конкретная форма, которую магия принимает в каждом случае, отражает проблемы, свойственные данному обществу и в особенности тем, кто использует этот стереотип. Однако это не значит, что представления о магии или стереотипы, на которые они опираются, проистекают из психологических комплексов или личных проблем отдельных людей. Скорее я исследую, как представления о магии функционируют в рамках единой культурной системы, которая обеспечивает их значение и смысл. Конкретные случаи обвинений в магических практиках опираются на существующий свод знаний, который определяет и ограничивает параметры того, что считалось магией в данной культуре, попутно также описывая его. Как мы увидим, то, что в древности считали магией, не всегда совпадает с общепринятыми современными определениями, именно поэтому я придерживаюсь древних понятий, когда это возможно.

Понимание того, откуда взялись эти стереотипы и как они развивались, может пролить свет и на современное инакомыслие. Несмотря на кажущуюся удаленность во времени и социальном контексте, эти представления тем не менее продолжают использоваться при демонизации и маргинализации определенных людей, таких как, например, напористые женщины и сообщества с нетипичными религиозными практиками или убеждениями. Современное использование этих стереотипов не обязательно напрямую связано с обвинениями в занятиях магией[8], хотя они опираются на очерняющие образы и ассоциации, ставшие неотъемлемой частью магического дискурса в древности. Таким образом, уверенные в себе женщины часто изображаются похотливыми и властными ведьмами, а чужие религии – в терминах, известных из древних представлений о колдовстве, как угрожающие и нецивилизованные. Кроме того, современные понятия магии как иррационального сыграли важную роль в оправдании колониальной и империалистической политики на том основании, что «примитивные» религиозные практики похожи на магию и поэтому их следует «улучшить» с помощью научных знаний, принесенных европейцами; рациональность в понимании европейских мыслителей является необходимым условием для самоуправления[9]. Даже сегодня идентичность отчасти определяется от противного нашему видению того, что такое магия. Рэндалл Стайерс убедительно доказывает, что определения магии, появившиеся за последние несколько столетий, послужили формированию представлений о модерности, как контраст для концептуализации таких явно современных дефиниций, как наука, религия и рациональность[10]. Поэтому особенно важно выяснить, откуда происходит эта устойчивая концепция, и осмыслить, как магия в различных интерпретациях стала одной из наиболее убедительных и мощных стратегий отличия в нашу эру, способствующих конструированию идентичности и поддержанию социального порядка. Для того чтобы рассмотреть возникновение этих стереотипов и их использование в различных социальных контекстах, необходимо, во-первых, обратиться к проблеме определения магии, которая уже более века ставит в тупик ученых-антропологов, классиков истории и сравнительной религии. Это продолжается и по сей день.

Магия

Современное академическое изучение магии обычно вращается вокруг бинарных оппозиций, которые, как принято считать, существуют между магией и другими аспектами человеческой культуры, а именно религией и наукой. После выхода двухтомного антропологического труда сэра Эдварда Тайлора «Первобытная культура» магия в общем представлении превратилась в оппозицию религии, с одной стороны, и науке – с другой[11]. Тайлор описывал человеческую культуру как эволюционную. Она прошла этапы развития от дикости к варварству и, наконец, к цивилизации[12],[13]. Поскольку ранние формы человеческой культуры, по его мысли, сохранились как «пережитки» в примитивных или дикарских культурах, а также, в определенной степени, в европейской народной культуре и суевериях, изучение этнографии – это возможность понять историю развития и истоки человеческой цивилизации[14].

По мнению Тайлора, магия представляла собой одну из самых примитивных форм веры, одно из «пагубных заблуждений, какие когда-либо терзали человечество», и «принадлежит к самой низшей из известных ступеней цивилизации»[15]. Несмотря на такое крайнее осуждение, Тайлор полагал, что магия, по сути, имеет рациональные функции. Как и наука, магия считает, что между событиями существуют связи:

Человек еще в низшем умственном состоянии научился соединять в мысли те вещи, которые он находил связанными между собой в действительности. Однако в дальнейшем он ошибочно извратил эту связь, заключив, что ассоциация в мысли должна предполагать такую же связь и в действительности[16].

Таким образом, магия представляла собой «псевдонауку», которая принимала воображаемые связи за реальные[17]. Тайлор ввел понятие «первобытный анимизм». Анимизмом он назвал веру в духовные существа, составившую первоначальный «минимум религии»[18].

Опираясь на выводы Тайлора, Джеймс Фрэзер постулировал эволюционную схему, согласно которой религия вытеснила магию, а наука – религию. От науки магию