Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику - Сатеник (Сати) Жоровна Епремян Страница 2

Этот же сюжет воплощает фламандский художник Питер Пауль Рубенс, в трактовке которого мы видим будто живых Кроноса (Сатурна) и одного из его детей. Рубенс, будучи певцом красоты человеческой плоти, пишет и отца, и младенца настолько реалистичными, что если в случае с Гойей мы сталкиваемся с непостижимым безумием, ввергающим в ужас, то здесь реагируем прежде всего телом, чувствующим боль.

Важным представляется отметить, что Кронос – это архетип не только отца, но и времени как процесса. Времени, которое ставит границы жизни, безучастного к нашим страхам и стенаниям. История Кроноса, изначально установившего порядок и меру, повествует о том, что, если пойти против законов течения жизни, попытаться остановить поток и сохранить контроль над тем, что должно идти своим чередом, мы неизменно столкнемся с уродством и свержением.

Однако, вспомнив нашего героя из другой главы, Зевса, отметим еще один немаловажный нюанс. Зевс освобождает своих братьев и сестер, дав отцу зелье, жизнь побеждает, но Кронос не уничтожен. Он в подземелье, в тени, в незримом присутствии.

Мы не можем уничтожить ни время, ни образ отца в себе, но можем освободиться от их власти благодаря взгляду в будущее с открытым сердцем.

Библейские отцы. Добрые и смиренные

Иосиф Обручник

Фигура Иосифа занимает в христианской традиции особое место. Она одновременно центральная и стоящая в тени. Не сказав ни слова, он звучит весомо. Он – защитник, опора, хранитель. Иосиф – это тишина, зрелость и смирение, внутренняя устойчивость перед лицом неизвестности.

Рафаэль Санти.

Бракосочетание Девы Марии. 1504 г.

Одним из распространенных сюжетов в искусстве является «Обручение Девы Марии», к которому обращается и Рафаэль Санти, итальянский мастер эпохи Возрождения. Мы наблюдаем свадебную церемонию: священник держит за руку смиренную Марию и подобного ей в своем следовании воле Божьей Иосифа.

Приглядевшись, мы заметим в руке Иосифа посох, единственный, который расцвел. По преданию, это и явилось знаком его избранности. Однако, обратив свой взор на гостей, мы найдем еще одну особенность, проявленную на контрасте с эмоциональным поступком юноши, ломающим свой посох из-за того, что не был он избран, – спокойствие, зрелость и уравновешенность Иосифа. Другой же юноша, напротив, еще сам ребенок, не познавший сути принятия воли Божьей и обретения покоя в сердце.

Жорж де Латур.

Сон святого Иосифа Первая пол. XVII в.

Согласно Евангелию от Матфея, после их обручения, прежде «нежели сочетались они», Иосиф узнал, что Она беременна, и желал «тайно отпустить Ее». После этого архангел Гавриил явился во сне Иосифу и успокоил его, сказав: «Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их». После этого, как повествует евангелист, «Иосиф принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».

Сон этот изображает французский живописец Жорж де Латур. Мы, будто допущенные до таинства, подглядываем за тем, как божественный замысел касается руки уставшего и одинокого старика, роль которого в том, чтобы человечество обрело Спасителя, нельзя недооценить. С психоаналитической точки зрения Иосиф – образ зрелого Эго, способного принять парадоксы и неожиданности. Он сталкивается с ситуацией, разрушающей привычную структуру реальности, с беременностью невесты, но не предается мелочным проявлениям человеческой слабой натуры, не убегает и не обвиняет – он доверяется жизни и в то же время служит ей. С точки зрения аналитической психологии Карла Густава Юнга Иосиф представляет собой архетип отца-тени – фигуры, находящейся рядом. Он – тот, кто дает форму, но не притязает на сущность.

Бартоломе Эстебан Мурильо.

Святое семейство с маленькой птичкой ок. 1650 г.

Он – фигура зрелой мужской энергии: сдержанной, защищающей, не доминирующей. Его молчание – символ внутренней собранности и способности быть рядом с божественным без претензии на обладание им. Гвидо Рени на одной из самых, на наш скромный взгляд, трогательных сцен в истории живописи, на картине «Святой Иосиф с младенцем Иисусом», подчеркивает эту мысль. Иосиф держит младенца Христа на руках, будто драгоценный сосуд. Он любуется им, радуется, защищает; он видит в нем творенье Божье, как и положено любому отцу – в любом земном дитяти.

Архетип отца, проявленный в Иосифе, обладает и выраженной мужественностью, той, что не про власть, а про ответственность, не про доминирование, а про поддержку. Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер XVII века, воплощает все это в красках. Не зная, что перед нами Святое семейство, мы увидим обычную семью, жизнь которой полна бытовых забот. Семью, в которой есть доверие, уважение, радость и к тому же есть место чувствительной и тревожной матери, озорному и беззаботному мальчику и, конечно, сильному, большому, спокойному и доброму отцу. Иосиф велик тем, что способен быть в присутствии священного без тревоги и напряжения.

Он – фигура тишины, под защитой которой способна сохраняться уязвимость жизни.

Отец блудного сына

Редко встретим мы, когда отец будет занимать центральное место в истории, и неспроста это так. Отец – это одна из невидимых опор личности, маяк и гавань порой в том числе. Так это преподносит и притча о Блудном сыне, которая записана в Евангелии от Луки.

Сюжет рассказывает историю героя, что попросил у отца наследство, потратил его в дальних землях и вернулся ни с чем.

Стыдясь своих поступков, он надеется лишь на место среди слуг, однако отец встречает его с распростертыми объятиями, провозглашая:

«Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите, станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Есть в истории место и сыну старшему, обнаружившему сцену возвращения младшего брата:

«Я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка».

Отец ответил: «Сын мой! Ты всегда со мною, и все мое твое».

Архетип отца раскрывается в этой притче с самых теплых, милосердных и принимающих сторон. Величие отца проявляется уже в том, что он отдал наследство сыну, высказав ему доверие. Позволил самому решить, как распоряжаться, дал потерять и пережить