Моды и цинизм - Фр. Теодор Дишер Страница 2

Таким образом, является ясный контур всего профиля, дающий нам полное право сказать: В платье — голая. Если слова наши приведут в негодование оскорбленную читательницу, то мы позволим себе только спросить: известно ли ей, что наиболее элегантные дамы носят теперь вместо прежней, более или менее толстой юбки, замшевые панталоны, чтобы как можно точнее и рельефнее обозначить все формы? Напомним кстати и о так называемой кирассе, которую часто приходится или по крайней мере приходилось видеть при нарядных туалетах. Она так гладко обхватывала талью, что вам невольно казалось, будто женщина стоит перед вами в одном корсете.

И так, в платье — голая. Но отчего же тогда не просто голая? Ответ нетруден: Так пикантнее, а то было бы наивнее.

Все это уже не ново. Во времена первой революции и далее, до времен первой империи, точно также обтягивали платье на бедрах, но только носили не длинную, а короткую талью. Наше время имеет то преимущество перед прежним, что теперь не вырезывают так нагло ворота. Но мы вернемся еще и к этому, а пока, стремление к натуральности выражается у нас не менее смело, в явственной обрисовке всей части корпуса от пояса и до колен. Впрочем, к чему все эти ссылки? Старое время наивно и искренно веровало, что мода эта антична, что если мать Гракхов, Портика, Октавия ходили так, значит оно достойно подражания, и это верование могло служить им до некоторой степени извинением, хотя ссылка на прошедшее не может вообще служить оправданием. То, что уже прошло, осуждено историей; браться за него снова — хуже, чем впадать в новую, неиспробованную еще ошибку. Рецидив судится строже, чем первое преступление. Да наконец, не хотите-ли, моя прекрасная, разгневанная читательница подержать со мной пари: станете-ли вы утверждать, что еслиб теперь снова явились Аспазии первой революции, с разрезом до колен, в сандалиях и без трико, они не нашли бы себе подражательниц?..

В наше время, открытая спина и грудь остались достоянием одной бальной залы, но зато там они утвердились прочно и, к сожалению, кажется на всегда. Скажем здесь несколько слов по этому поводу. Повторяем: только неисправимый ворчун и брюзга может утверждать, что прекрасные формы женского тела созданы для того, чтобы быть сокрытыми от всех. Женщина имеет полное право служить предметом эстетического наслаждения, как прекраснейшее произведение природы. Но вопрос, для кого? Неужели для каждого встречного? И называю каждым встречным все это блестящее и избранное общество, которое вы встречаете на балах, моя прекрасная читательница. Смею вас уверить, что все эти молодые и пожилые джентльмены смотрят на вас далеко не чистым взором скульптора или художника. А еслибы даже все ваши бальные танцоры и кавалеры были идеально настроенными Скопами и Праксителями, так неужели вы согласились бы служить моделью стольким художникам!

А между тем, явиться на бал с закрытым воротом считается неприличным! считается мещанством. Даже отцветшие красавицы принуждены по правилам света выставлять свои прелести (?) на показ. Тут мода переходит уже границы бесстыдного и становиться прямо отвратительной...

Вернемся однако к общему покрою платья.

Стянутое и связанное у колен, оно является при ходьбе положительными путами и, при помощи тюника и шлейфа, покрытого отделками всевозможных наименований, как-то: бахромами, воланами, плиссэ и т. п:, служит серьёзным препятствием при ходьбе. Коротенькая юбка была-бы очень красива сама по себе и уподобляла бы носящую ее женщину Диане, но разумеется, при том непременном условии, чтобы тюник падал свободными складками, а отнюдь не пересекался некрасивыми, поперечными линиями. По нынешним-же понятиям о красоте или, по крайней мере, законам моды, требуется как раз противоположное. Тюник, как можно плотнее обтягивающий колени, поднимается складками по направлению к бедрам и вместе с навешанными на нем отделками, задает немалую работу при ходьбе. Надо только удивляться силе, с которой нежные создания, обмотанные всеми этими прикрасами и обвешанные всевозможными побрякушками, прокладывают себе дорогу. „Она идет, точно со связанными ногами“, приходится слышать нередко. Бедняжка! Ходить, значит теперь двигаться в ножных кандалах, значит пробираться по тернистому кустарнику, который вдобавок, встречаешь не на пути, а носишь с собой сам! О ритм, о гармония грациозной походки, где ты? Как проявиться тебе сквозь весь этот ненужный, наносный хлам. В то время, как мы пишем эти строки, мода повидимому собирается сделать поворот, но все еще не решается вернуться к лучшему, к простейшему типу, к системе свободно падающих складок. Она ни как не хочет подойти к этой простой, естественной Форме, не напутав на пути к ней всевозможной дребедени. Неужели женщина не понимает, что только простое, длинное платье может идеализировать ее, уже благодаря одному тому, что делает ее выше!

Повернув фигуру задом на перед, мы убедимся к немалому нашему удовольствию, что тот, словно вздутый ветром пуфф, который еще недавно служил таким непременным, хотя и сомнительным украшением, исчез наконец. Положим, сама природа позволяет себе иногда шутки в том же роде. Она наделяет некоторых четвероногих и весьма многих пернатых великолепным хвостом, некоторым породам обезьян окрашивает задние, лишенные растительности плоскости киноварью или прелестным небесноголубым цветом, закручивает пинчеру два хорошеньких желтеньких завитка, но, черт возьми! неужели человек и именно женщина должна перенимать подобные шутки! А между тем, капризная, упрямая мода все еще не хочет совершенно покинуть этот пост. Она все еще навешивает и накручивает там чего-то, и, как непослушный ребенок, непременно тычет пальцами туда, куда не следует.

Что мы пишем здесь не капуцинаду, можно убедиться уже из того снисхождения и терпимости, с которыми мы относимся к шлейфу, разумеется в той мере, пока не злоупотребляют им. В нем есть действительно нечто античное, величественное, есть наконец стиль, который упрочивает за ним право на существование, несмотря на неудобство, как для носящих, так и для окружающих. Но его место отнюдь не на улице, где, поднимая столб пыли и волоча за собой кучу мусора, он роняет свое достоинство и превращается в непривлекательную, грязную тряпку. Место его и не в домашнем быту, где величие, в ущерб удобству, является неуместным. Он хорош только в исключительных, торжественных случаях, в бальной зале, при больших приемах и т. п.

Чтобы избежать упомянутых неудобств и вместе с тем сохранить некоторое подобие шлейфа, придумали несколько времени тому назад, прибегнуть к очень оригинальному компромиссу, который мы назовем зачаточной формой шлейфа. Это ничто иное, как пучок складок, едва доходящий до земли и который, при ходьбе, играет, по-истине, изумительную роль: левая пятка отбрасывает его в вправо, правая влево, и все вместе производит неприятно-комичное впечатление. Мы