История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко Страница 11

в эротической литературе, – отмечено достаточно большой сдержанностью[23] – в отличие от театральных зрелищ, которые они устраивали, и иконографических изображений, которые удалось обнаружить[24]. Во всяком случае, возникает ощущение, что Ксенофонт, Аристотель и позднее Плутарх посчитали бы совершенно неприличным раздавать в отношении половых отношений с законной супругой проникнутые подозрительностью и совершенно конкретные советы, какие христианские авторы во множестве предлагают читателю в отношении брачных удовольствий; они не были готовы выверять и координировать – как позднее стали делать духовные наставники [directeurs de conscience], – соотношение просьб и отказов, начальные ласки, особенности соития, испытываемые удовольствия и заключение, которым подобает их снабдить.

Но тому, что мы ретроспективно могли бы воспринять как «недомолвки» или «сдержанность», есть вполне позитивное основание. Ибо способ, каким рассматривались aphrodisia, сам обращенный к ним тип вопрошания не был ориентирован на исследование их глубинной природы, их канонических форм и их тайной власти [puissance]; он был ориентирован совершенно иначе.

1. Aphrodisia – это действия, жесты, контакты, доставляющие удовольствия определенной формы. Когда Августин в «Исповеди» вспоминает о дружеских привязанностях своей юности, о силе сопровождавшего их чувства, об удовольствии от проведенных вместе дней, о разговорах, о горячности и веселье, он задается вопросом, не относилось ли всё это – под внешне невинным обличьем – к плоти и к тому «липкому клею», который нас с ней связывает[25]. Но когда Аристотель в «Никомаховой этике»[26] задается вопросом, каковы же в точности те, кто заслуживает, чтобы их называли «распущенными», или «невоздержными» [ «intempérants»], определение, которое он дает, – оказывается тщательно разграничивающее: к невоздержности, akolasia, относятся только удовольствия тела; и из этих последних следует исключить удовольствия, доставляемые через зрение, слух и обоняние. «Получать удовольствие» (chairein) от красок, жестов, рисунков – не значит быть невоздержным; аналогичным образом обстоит дело с удовольствием от театрального представления и от музыки. Можно, не впадая в невоздержность, очаровываться ароматом фруктов, роз или воскурений. И, как говорится в «Евдемовой этике»[27], человека, который погрузился бы в созерцание статуи или в наслаждение пением так глубоко, что потерял бы аппетит и вкус к занятиям любовью, – такого человека нельзя было бы упрекнуть в невоздержности, так же как и того, кто дал бы соблазнить себя сиренам. Ибо удовольствия, способные вести к akolasia, возможны только там, где есть осязание и соприкосновение: соприкосновение с областью рта, с языком и гортанью (для удовольствий от еды и питья), соприкосновение с другими частями тела (для полового удовольствия [pour le plaisir du sexe]). И вдобавок Аристотель еще отмечает, что было бы несправедливо подозревать в невоздержности тех, кто практикует некоторые удовольствия, испытываемые через поверхность тела, – такие, как те благородные удовольствия, которые можно получить в гимнасии благодаря массажу и горячей бане: «…поскольку у невоздержного осязание распространено не по всему телу, но затрагивает только определенные части»[28].

Впоследствии одной из характерных черт христианского опыта «плоти», а еще позднее – «сексуальности» станет установка, в которой субъект призван постоянно подозревать и опознавать, даже в самом далеком, проявления некой глухой, гибкой и грозной силы, которую тем настоятельнее необходимо подвергать расшифровыванию, что сама она, далеко не ограничиваясь сексуальными действиями, способна прятаться под множеством других форм. Этой подозрительности нет в опыте aphrodisia. Конечно, там, где речь идет о воспитании [éducation] и практиковании [exercice] воздержности, мы нередко находим рекомендации остерегаться тех или иных звуков, образов, ароматов. Но осторожность в таких случаях рекомендуется вовсе не потому, что привязанность к этим вещам могла бы оказаться лишь замаскированной формой некоего желания, сексуального по своей сущности; но потому что существуют такие типы музыки, которые способны своим ритмом расслаблять душу; потому что существуют такие типы зрелищ, которые способны ранить душу, подобно яду; потому что тот или иной аромат, тот или иной образ таковы, что могут вызвать «воспоминание о предметах влечения»[29]. И те, кто будет насмехаться над философами, утверждающими, что они любят в юношах только прекрасные души, будут подозревать их не в том, что они поддерживают в себе некие темные чувства, о которых сами, возможно, не имеют представления, а в том, что они просто-напросто ждут возможности остаться со своим возлюбленным наедине, чтобы запустить руку ему под тунику[30].

Каковы форма и разнообразие этих актов? Естественная история дает соответствующие описания, по крайней мере, когда речь идет о животных. Спаривание, отмечает Аристотель, неодинаково у разных животных, и происходит оно по-разному[31]. И в книге VI «Истории животных», в той части, которая посвящена живородящим, он описывает различные формы совокупления, которые можно наблюдать у животных; они варьируются в соответствии с формой и расположением органов, позой, которую принимают партнеры, продолжительностью акта. Аристотель, кроме того, упоминает типы сезонного поведения, характерные для периода любви: кабаны готовятся к сражению[32], ярость слонов доходит до того, что они разрушают дом, принадлежащий их хозяину, жеребцы сбивают в кучу своих самок, описывая вокруг них большой круг, после чего бросаются на своих соперников[33]. Что же касается людей, то, хотя мы можем найти довольно подробное описание соответствующих органов и их функционирования, о половом поведении, его видах и возможных вариациях здесь едва упоминается. Это, однако, не означает, что греческая медицина, философия и мораль окружают половую практику [activité sexuelle] человеческих существ строгим молчанием. Дело не в том, что греки стараются не говорить об этих актах удовольствия. Дело в том, что, когда они размышляют на эту тему, их интересует не форма, в которую облекаются эти акты, но проявляющийся в них тип активности; динамика актов в значительно большей степени, нежели их морфология.

Эта динамика определяется движением, которое связывает между собой aphrodisia, сопровождающее их удовольствие и вызываемое ими желание. Притягательность удовольствия и сила влекущего к нему желания образуют с самим актом aphrodisia прочное единство. Диссоциация этого единого комплекса, по крайней мере частичная, – одна из фундаментальных черт более поздней этики плоти и концепции сексуальности. Эта диссоциация будет отмечена, во-первых, как бы «выпадением» удовольствия (моральное обесценивание в христианском пастырстве в связи с предписанием не стремиться к наслаждению как цели половой практики; теоретическое обесценивание, выражающееся в том, что чрезвычайно трудно найти для удовольствия хоть какое-нибудь место в концепции сексуальности); также она будет отмечена всё более и более интенсивной проблематизацией желания (в котором начиная с определенного момента станут видеть изначальную печать падшей природы или же некую свойственную человеку структуру). Напротив, в опыте aphrodisia акт, желание и удовольствие образуют единый комплекс, элементы которого прочно связаны друг с другом, хотя, конечно, и поддаются