Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина Страница 11

Примечательно свободное употребление татарскими авторами различных «экзотичных» восточных титулов по отношению к русскому царю: персидских (шах, шахиншах, падишах), тюрко-монгольских (хан, хакан), тюркских (султан), арабских (малик). Использование в татарском языке наравне с европейским титулом император «азиатских» санов навеяно неким «евразийским» духом. Все это еще раз подтверждает народную пословицу: «татарину толмач не нужен», – татары прекрасно знали как восточные, так и европейские монархические титулы[72]. Приведенные примеры позволяют утверждать, что такая пестрая титулатура по отношению к российскому монарху употреблялась не только в официально-дипломатической документации, но и в письменной поэзии, как это наглядно демонстрирует М. Иманкулый:

Шаһиншаһе җәмигъ мамалике русийә.

Император таҗына лаек безнең Хаканыбыз.

(Шахиншах всего Российского государства,

наш Хакан достоин короны Императора.)

Все это показывает, что юбилейные панегирики 1913 г. были не первыми или случайными сочинениями о русских монархах. Основу социально-идеологической концепции этих произведений составляет имперская идентичность – принадлежность к державе. При этом отчетливо видно, что татары идентифицировали свою национальную принадлежность как религиозную – «мусульмане»:

Государство жило счастливо и мирно,

Мусульмане наравне с русскими трудились

                                                  во благо его,

Достойно служили как мужи Родины.

Никто не предавал Отчизну, не согрешил,

Потому что ты посеял семена справедливости,

                                                                        шах!

(В. Джалял. «Праздник Отечества»)

Таким образом, поэты ставят знак равенства между разными параметрами идентичности – этнической принадлежностью и религиозной: Мусульмане наравне с русскими трудились во благо Отчизны (Бар мөселман, бер тигез руслар берлән бирде көчен). То обстоятельство, что различия между понятиями «национальная принадлежность» и «религиозная принадлежность» в сознании татар были стерты, а светский правитель выполнял одновременно и обязанности главы религиозной общины, поставило перед частью мусульманского населения сложный вопрос: кто же является для них истинным духовным лидером? Через многие произведения средневековой тюркской поэзии рефреном проходит мысль о том, что тот правитель, который воплощает в себе качества «тени Аллаха на земле», будет восприниматься подданными как идеальный.

Постепенно освобождаясь от средневековых утопий, российские мусульмане в исторических условиях XIX века оказались перед сложнейшим выбором: между царем-государем собственной родины и османским султаном, который с ХVI в. являлся могущественным мусульманским монархом и носил титул халифа – духовного главы всех правоверных. К тому же турки были кровными братьями для многочисленных тюркоязычных народов Российской империи. К жесткому, влекущему за собой драматические последствия выбору между одним из этих двух лидеров мусульман России толкали и политические катаклизмы того исторического периода: русско-турецкие войны, Крымская война, война на Балканах, Первая мировая и т. д., во время которых, с одной стороны, русский царь ждал преданности от своих граждан-мусульман, а с другой – султан-халиф объявлял «священную войну» против неверных.

На фоне этого политического и идеологического противостояния религиозно-политическая идеология «панисламизма», «пантюркизма», «панславизма» начала использоваться для возбуждения вражды между народами и религиозными общинами. Этим обусловлено то, что основная волна мухаджирства – массового переселения российских мусульман в Османскую Турцию – относится именно к концу ХIХ – нач. ХХ в. Как нельзя кстати прозвучали тогда стихи Тукая «Не уйдем!» в ответ на провокационные выступления правых депутатов в Думе и в реакционной печати с предложением татарам, недовольным русскими порядками, переехать в Турцию. Тукай, как и вся передовая татарская интеллигенция, знал и трезво оценивал ситуацию в Османской империи:

Кое-кто с кривой душою нам пустой дает совет:

Уходите в край султана, здесь для вас свободы нет!

Не уйдем! Горька отчизна, но в чужбину не уйдем!

Вместо десяти шпионов там пятнадцать мы найдем!

Что за разница, казаки ль там нагайкой бьют сплеча,

Там казачье войско в фесках, но камча – везде камча!

(пер. Р. Бухараева)

В этом стихотворении отразилась объективная оценка ситуации: несладко жить в России, но все же она, как-никак, отчизна, а Турция – вовсе чужбина, и там условия ничуть не лучше, чем в России, в этом на своем опыте убедились те, кто туда переселился: «камча – везде камча». Тукай был убежденным патриотом:

Иң бөек максат безем: хөр мәмләкәт – хөр Русия!

Тиз генә кузгалмыйбыз без, и гөруһе ру сияһ!

Ап-ачык бу бер җаваптыр, сүздә түгел, басмада:

– Если лучше вам, Туда сами пожальте, господа!

Прочь, твари низкие, не вам, не вам смутить мечты

                                                                           святые:

К единой цели мы идем, свободной мы хотим России,

Ответ наш ясный и простой запомнить просим

                                                                 навсегда:

Вам лучше в Турции? Туда пожальте сами, господа!

(пер. С. Липкина)

Стихотворение Г. Тукая написано в призывно-публицистической манере, характерной для ряда произведений поэта этого периода. Не принимая общественно-политическую ситуацию, которая сложилась и в России, и в Турции, Г. Тукай выступил как гражданский поэт яркого патриотического направления. В стихотворении прозвучал голос той интеллигенции, которая сделала главный выбор – осталась на родине вместе со своим народом.

В целом российские мусульмане хорошо понимали, что Османская империя на рубеже XIX–XX вв. переживала период упадка, вернее, свой финальный этап в истории, что выражалось не только в территориальных, но и моральных потерях, поэтому они не идеализировали ни султана, ни саму империю. Также нельзя сказать, что для данного периода характерна идеализация татарами русского царя, хотя монархические силы всячески стремились к этому. По официальной этике в дореволюционной России не ставились монументы живым императорам. Однако потрясшая Россию трагическая гибель императора Александра II дала повод устанавливать памятники, со стороны церкви была попытка трансформировать «образ царя-освободителя в образ царя-мученика, царя-реформатора, принявшего мученический венец»[73]. Реакция мусульман на это была неоднозначной. Например, когда городская дума Саратова начала строить памятник императору Александру II и выделила 100 тысяч рублей, местные мусульмане не поддержали это начинание, указывая на то, что народ не знает, что он голодает, а тут строятся стотысячные памятники[74].

Вернемся к юбилею 1913 года. Событию, имевшему особое значение в истории Российского государства,