Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина Страница 10

Попробуем ответить на вопросы: насколько были искренни те поэты, которые с воодушевлением воспевали в 1913 г. «праздник Отчизны»? Почему эти стихи, если даже были написаны такими известными в то время поэтами, как Вакиф Джалял, серьезно не воспринимались татарскими литературоведами, тогда как стихотворение Г. Тукая «Великий юбилей и связанные с ним чаяния народа» не было удостоено внимания? В ком: в русском царе или в османском султане-халифе – искали и находили защиту татары, составляющие чуть ли не самую активную и передовую часть мусульманского сообщества Российской империи того времени? В поисках ответов на эти вопросы невозможно обойтись без историко-политических экскурсов, в связи с чем существует опасность отойти от литературоведческого анализа и удариться в публицистические дебаты. Поэтому, выделяя лишь поэтические произведения, мы сознательно оставляем за рамками нашего исследования все статьи и заметки, опубликованные в татарских газетах и журналах по случаю юбилея Романовых, в которых поднимались социально-политические и национальные проблемы.

Доказательством того, что татары уже к началу XIX века воспринимали себя настоящими гражданами, подданными Российского государства, может служить следующий факт. Татарский поэт Абельманиха Каргалы (1782 – после 1833), пребывавший в составе бухарского посольства в Османской империи в стихотворении «Саяхатнаме» («Путевые записки») представляет себя читателю как подданный Московского государства:

Шәһре Каргалы – фәкыйрь(н)ең мәүлиди,

Өммәте – Әхмәд, рәгыяте – Мәскәви.

(Место рождения – Саидов Посад, община —

пророка Мухаммада, гражданство – Москва).

Подобные «анкетно-паспортные данные» можно встретить и в татарской паломнической литературе – хаджнаме, которые свидетельствуют о том, что с начала XIX в. российские мусульмане активно стали выезжать за границу с целью поклонения религиозным святыням, т. е. совершать хадж. В то же время нельзя сказать, что только те татары, которые в торговых, служебных, религиозных или просветительских целях находились за пределами Российской империи, вынуждены были признавать официальный факт российского подданства. Политика правительства по отношению к инородцам за этот период действительно существенно изменилась: был принят Указ о свободе совести 1773 года, было создано Духовное управление мусульман, произведены экономические реформы и т. д. Основная часть мусульман постепенно осознала тот факт, что времена Казанского, Астраханского, Крымского ханств больше не вернутся, поэтому, находясь в составе Российской империи, мусульмане должны интегрироваться в русское общество и жить по его законам. К тому же исламское учение позволяло это и даже к этому призывало: согласно ему, верующим следует подчиняться прежде всего Аллаху, после него – власть имущим. Считалось, что мусульманин, являющийся подданным немусульманского государства, такой же правоверный, как и тот, который является гражданином мусульманского государства.

Религиозно-суфийские мотивы покорности судьбе, мусульманское понятие сабр (терпение) в татарской литературе XVII–XIX вв. помогли населению выстоять трудные этапы христианизации и русификации. Даже в таких условиях не политическая, а религиозная тематика была преобладающей в письменной литературе (в отличие от устного народного творчества, где отдельные события тех суровых дней нашли отражение в баитах и других жанрах фольклора). Даже такие поэты XVIII века, как Габди и Габдессалям, осуждавшие выносимые властями суровые приговоры участникам крестьянских восстаний под предводительством С. Разина и Е. Пугачева (они были подвергнуты жестоким наказаниям в виде сечения уха и вырывания ноздрей), писали в духе терпения, смирения, нежели призыва к неповиновению.

В условиях лишения политической свободы татары не впали в отчаяние и сумели переключить все свое внимание на культурные и просветительские сферы жизни. Ислам учил не вмешиваться в политику властей. Сохранились исторические свидетельства о том, как татары со словами «Иман, патша ва ватан очен!» («За веру, царя и отечество!») выступали на полях сражений за Россию и показали себя искренними верноподданными и патриотами. Несмотря на то, что государство относилось к ним как к «второсортной» части населения, татары в сложные периоды истории неизменно демонстрировали осознание своей принадлежности к гражданам России, принимали на себя ответственность за сохранение общего государства. В народных песнях чувствуется гордость за то, что сам царь высоко ценит мужество и храбрость татарских джигитов:

Мендек биек, әй тауларга

Ак киекләрне ауларга.

Безне патша сайлап алды

Каршы килергә яуларга.

(народная песня «Без барабыз, аскынды»)

(Поднялись мы, эх, на высокие горы / чтоб

охотиться на белых зверей. Нас падишах отобрал /

чтобы идти навстречу вражеской орде.)

Художественные образы русского царя и царствующих особ в тюрко-татарской литературе появляются в XVII–XVIII вв. Еще в начале XVII в. Кадир Галибек в своем «Джамиг аттаварих» («Сборник историй») в несвойственной летописному стилю экспрессивно-эмоциональной манере (возможно, по велению касимовского хана Ураз Мухаммада) восхваляет правление Бориса Годунова, который по-отечески, «орошая заботой, как благодатный дождь», служит народам своего государства. В первой половине XIX в. Гумар Мухаммад оглу написал поэму-оду «Путешествие принца Александра» («Сәфәрнамәи шаһзадә Александр», 1837), посвященную визиту наследника российского престола в г. Оренбург в 1837 г.

Мухаммадсадыйк Иманкулый (1870–1932) посвятил целый поэтический сборник русским царям, куда включил элегию на смерть Александра III и оду Николаю II по случаю восхождения на престол[71]. Эта книга, опубликованная в 1901 г. в Казани, интересна тем, что содержит классические формы арабо-мусульманской поэзии: марсию и мадхию.

Отклик на смерть Александра III написан им по канонам восточного панегирика – рисы. Автор воспроизводит состояние всеобщего горя и печали, охватившее население страны в связи с кончиной «императора всех времен»: «Әһле Русийә тәмамы әйләсүн аһ фиган, Хәсрәт илә җөмлә күздән йәш улсун рәван», «Йагни ул галиҗәнаб император заман, Тәхет, таҗын калдырып гакыйбайа тәслим итде җан». В соответствии с традицией жанра доминирует торжественно-панегирический тон и гиперболизация добродетелей ушедшего из жизни человека: редко найдется во вселенной такой милостивый шах, как он («Надир иде галәм эчрә бөйлә бер шәфкатьле шаһ»); как защитник государства он привел страну в состояние благоденствия (Мәмләкәтне шөйлә абад итде ул дәүләт пенаһ), народу дал спокойствие и устроил общественный порядок, убрав с его пути силы зла (Халка асаиш кәтерде, кыйлды зөлем әһлен тәнаһ). По мнению автора, мусульмане особенно должны быть опечалены смертью, так как от данного «шаха» они получали разные блага (Әһле ислама бу эшдер мөҗиб аһ хөзен аләм, Чөнки анлар ушбу шаһдан күрделәр дөрлү кәрам).

Далее поэт плавно переключается от марсии к мадхии, делает красивый переход от печали к радости: