Англия во времена Тюдоров. В контексте социальной жизни и промышленности - Льюис Френсис Зальцман Страница 5

«Мученики» Фокса (1563) и «Хроники» Холиншеда (1577) обильно иллюстрированы, но эти работы хотя и интересны, но едва ли выходят за рамки похвальной посредственности по сравнению с континентальными образцами. С другой стороны, имеется ряд гравюр на медных пластинах с портретами, картами и титульными листами, выполненных в последней четверти шестнадцатого века Уильямом Роджерсом, Томасом Коксоном, Августином Райтером и другими художниками, достигшими очень высокого уровня качества как с точки зрения технического мастерства, так и в красоте линий. Если перейти от оформления книг к их содержанию, от искусства к литературе, сложность будет заключаться уже не в том, чтобы найти материал, достойный внимания. Попытка рассмотреть литературу Тюдоров в одном разделе одной главы небольшой книги может показаться абсурдной. Тем не менее, есть определенные линии развития, некоторые общие тенденции, которые можно указать без излишней ссылки на авторов того периода, произведения которых, безусловно, неизвестны обычному читателю и, как мы склонны подозревать, обычному писателю учебников. Мы начнем с того, что отметим господствующую тенденцию к регулярности и порядку, на этот раз в самом литературном материале, в словах. Стандартизация правописания, которая подразумевала аналогичную стандартизацию произношения, во многом была обусловлена и достигнута благодаря прогрессу в книгопечатании. Введенное в Англии Кэкстоном в 1474 году книгопечатание быстро завоевало свое положение, число конкурирующих типографий увеличивалось, и книги стали издаваться настоящим потоком, сравнимым с потопом современности. Большинство типографий находилось в Лондоне, и диалект этого района естественным образом утвердился в качестве стандарта печатного английского языка. В документах и частной переписке продолжали господствовать диалектные и личные странности фонетического правописания, так что достойный управляющий, который вел счета в доме Уиллоби, мог написать: «to Mr. Dygbyse nowrse wen ye kyrstynde his shylde» («кормилице мистера Дигби, когда он крестил ребенка»), «redde clothe to make crowsws for youre sowgearse kotes» («красная ткань, чтобы сделать кресты для ваших солдатских шинелей») и даже, с помощью шедевра извращенной изобретательности, превратить собачьи ошейники в «dowgke kolerse». Но к середине правления Генриха VIII печатная орфография достигла такого единообразия, о котором в Средние века и не мечтали.

В поэзии чувствовалась такая же упорядоченность. Много внимания уделялось сохранению точного ритма, грубое ударение или отсутствие ударения, часто встречавшееся в ранней поэзии, исчезло, и даже второстепенные поэты эффективно научились приемам своего ремесла. Прежде всего, в Англии распространилась самая классическая и искусственная форма стиха — сонет. Сонет состоит из четырнадцати строк по десять слогов, излюбленная елизаветинская форма состояла из трех четверостиший по четыре строки с чередующимися рифмами и заключительного рифмованного двустишия. Представленный сэром Томасом Уайеттом[28] и его учеником, молодым графом Сурреем[29], погибшим на эшафоте в 1547 году, он с переменным успехом был подхвачен большинством елизаветинских поэтов и доведен до наивысшего совершенства Шекспиром, который также показал миру, насколько неотразимая мелодичность заключалась в другом открытии Сурреея — белом стихе. Классическая форма белого стиха так же удачно вписывалась в тенденции того времени, как и симметричное искусство сонета, а его величественный ритм и звонкие акценты сделали его излюбленным средством для драмы — области литературы, с которой мы познакомимся позже.

Классическая искусственность также является одной из особенностей лирической поэзии того времени, с ее постоянными аллюзиями на Венеру и Аполлона, ее отсылками к Дафне, Филлиде, Амариллис или Астрофелю, ее слишком остроумным тщеславием и гиперболическими сравнениями, витиеватыми и многочисленными. Но рядом с искусственностью шла любовь к природе и простой красоте, которую так и хочется назвать средневековой, хотя она присуща как поэзии Чосера, так и поэзии Анакреона. Лирика, особенно любовная — наиболее характерная форма стиха, используемая целой плеядой поэтов, запевших в конце царствования Елизаветы. Англию в то время называли «гнездом певчих птиц», хотя один современный писатель возражает, что ее скорее можно было бы назвать «клеткой попугаев» из-за большого количества стихов, которые представляли собой простые переводы или плагиат. Кроме того, во многих песнях было что-то от попугайской ноты, тем не менее любой из певцов мог при случае добиться настоящей красоты или, по крайней мере, обаяния. Так что антология тюдоровских стихов — вещь прекрасная, но сходство всех подобных антологий подозрительно, и если мы обратимся к полным собраниям сочинений тех поэтов, чьи жемчужины регулярно цитируются, то обнаружим, что в шестнадцатом веке было почти столько же плохих стихов, сколько в двадцатом.

На общем фоне выделяется одна поэма. Немногие станут оспаривать тот факт, что «Королева фей» Спенсера — один из шедевров английской литературы, однако мало кто его знает. Хотя это всего лишь фрагмент первоначального замысла, она устрашающе длинна, многословна и запутанна, временами поэма возвышается до настоящего великолепия, но по большей части ритмично вьется с не вдохновенным достоинством. Аллегория — одна из самых трудных форм композиции, а в «Королеве фей» аллегория еще более запутана, чем в «Петре-пахаре»[30], и, в отличие от более ранних поэм, не дополнена яркими картинами реальной жизни. Для студента «Королева фей» интересна тем, что показывает, как автор, исполненный духа Ренессанса, трактует тему, мало чем отличающуюся от типичного романа Средневековья, и как основанную на двух главных аспектах того времени — религиозной борьбе с Римом и преданности королеве. Оба — предвестники зарождающегося патриотизма. Но справедливое заявление Спенсера о том, что его считают великим поэтом, основано не столько на этом образце кропотливого мастерства, сколько на свободе и изяществе его «Эпиталамии», а так же мастерском разнообразии и легкости его «Пастушьего календаря».

В английской прозе можно проследить две основные линии развития. С одной стороны энергичный разговорный язык, с другой — в высшей степени искусственная речь. Разговорный стиль, с его пословицами и народно-речевыми оборотами, играл большую роль в религиозной литературе того времени, как, например, «Проповеди» Латимера[31], Марпрелатские трактаты[32] или «Анатомия злоупотреблений»[33] Стаббса. Он также использовался в книгах о путешествиях и приключениях и, естественно, в популярных юмористических произведениях. Искусственный стиль нашел своего самого известного представителя в Джоне Лили, от романа «Эвфу-эс» (Euphues) которого, изданного в 1579 году, он получил свое название — эвфуизм. Писатели-эвфуисты, стремящиеся к звучности и ритму, придумали странные «термины чернильного рожка», наслаждались антитезисами и нагромождали витиеватые сравнения. Их творения были столь же пышны, как и придворные, которым они так нравились. Источником этого узорчатого стиля была латынь. Латынь с незапамятных времен считалась языком образованности и продолжала оставаться таковой на протяжении всего тюдоровского периода, причем Бэкон