История дьявола - Вильгельм Фишер Страница 4

дьявола в средние века берет начало в новом завете, который разделяет мир на два царства: царство Бога, основанное Христом, и царство дьявола. Кроме того, учители церкви гак часто упоминали о черте, что он мог превратиться в „Бога Хуитцилипохтли“, Ваал-Фебора и Молоха христиан. Но больше всего потрудились в этом отношении „наставление инквизиторам“ (Directorium inquisitorium) Николая Эмерика, известный Malleus maleficarum, „молот ведьмы“, изобретенный, между прочим, приором одного доминиканского монастыря, которого преследовал Сикст IV за утайку денег, полученных за отпущения грехов; наконец —  булла против ведьм Иннокентия VIII, изобретателя таксы за отпущение грехов, по которой, напр., отцеубийство прощалось за один гульден и 12 грошей.

В ужасах инквизиции и процессах ведьм сам Самаил был невиннее этих господ. Есть добро и зло, над которыми стоит только один судья, независящий как от дьявола, так — в известном смысле — и от Бога, и совершенно одиноко стоит на земле человеческая совесть, которую будут судить только на страшном суде. Сознание права выяснялось нам путем заблуждений и испытаний самых тяжелых, и тем более можем мы требовать, чтобы „Богу воздавалось Божье, Кесарю кесарево и дьяволу — то, что принадлежит дьяволу“, т. е. чтобы и в новом завете дьяволу выражалось тоже презрение, что и в ветхом, и чтобы не вернулось то ужасное время, когда человек производится в святые (как св. Бенедикт) за то, что молитвами своими разбитый горшок превращает в цельный, или. когда в Вюрцбурге, в 1627 году, одна девушка была сожжена, как ведьма, за то, что имела несчастье быть самой красивой в городе и прекраснее главной наложницы судьи ведьм. Заблужденье свойственно человеку, но особенно — теологам; это доказывают учителя Каббалы и отцы церкви, приплетавшие костры „молота ведьм“ к евангелию. Кто ищет, тот находит; так и дьявола очень легко найти в новом завете, и он, вместе со своей преисподней, у одного только Матфея упоминается до сорока двух раз. Выискивая все, что говорится о дьяволе у евангелиста Матфея, можно напасть на следующее: „Многие скажут мне в тот день: „Господи, Господи! Не от твоего ли имени мы пророчествовали? и не твоим ли именем бесов изгоняли? и не твоим ли именем многие чудеса творили?“ — И тогда объявлю им: „Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие“. (От Матф., 7, 22—23).

Разве это не лучший эпиграф к „молоту ведьм“ инквизиторов и к булле против ведьм 221-го наместника Христа на земле? Но писатели того времени проповедывали не в том духе, как Христос и евангелисты, и „из дома молитвы делали вертеп разбойников“ (Матф., 21, 13). Остальные евангелисты тоже говорят о дьяволе и знакомят нас с заклинаниями и кабалистическим договором, который предлагает сазана Сыну человеческому в пустыне: „Снова возвел дьявол на очень высокую гору и показал Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам тебе, если павши, поклонишься мне“.

Обвинитель людей, ограниченный в своей власти, превращается в злейшего врага христиан, который угрожает им своими сетями, чтобы держать их в своих руках; он становится князем, который царит над вселенной, главой мрака, обманщиком и лжецом, сеющим без отдыха гибель. Его называют „великим драконом, старым змеем, соблазняющим весь мир, искусителем первых людей“. Евангелист проклинает его, как „исканного убийцу“, т. е. убийцу Авеля, „который в истине не стоит, так как в нем нет истины..., так как он лжец и отец лжи“. Он „имеет силу смерти“, он „изменник“: „Иисус отвечал ему (Петру): Разве я не избрал вас двенадцать? Но один из вас — дьявол. Он говорил об Искариоте“.

Апостол Навел зовет его даже богом этого мира, затемняющим умы неверующих, начальником злых духов, драконом, с которым бился Михаил. „Нам приходится драться не с телом и кровью, а с князьми и властью, именно — с господами этого мира, которые царят во мраке, с злыми духами поднебесной“. Это место послания апостола Павла является объявлением войны сатане и его приближенным, этому вечному и непримиримому врагу. Но этот призыв к борьбе был неверно понят в те времена, когда сам Григорий Великий гордился своим невежеством и считал для епископа постыдным изучать грамматику, во времена ленивого созерцания и самобичевания. Самобичевание, по мнению его приверженцев, — а ими были главным образом монахини, — „очень нравилось небу“, как и брату монаху, который смотрел на это зрелище через замочную скважину, когда сам не должен был подвергаться этим манипуляциям. Все это, конечно, должно было неминуемо привести к сожжению ведьм, а затем и к общей эпидемии безумия, когда всюду чудился черт, так что из-за черта не видели Бога. Это был период безумного преследования всех и каждого, период общего смятения умов и блуждания их во мраке фанатического зверства.

„Сатана нового запета является особым (или, по крайней мере, особым образом видоизмененным) продуктом ново-заветных взглядов“ — замечает Роскоф — „и стоит в теснейшей связи с представлением о Мессии и Его царстве...

Наряду с этим царством, неограниченная власть сатаны и его духовная распущенность являются страшнейшим противоречием. При основании и распространении царства Мессии, царство сатаны, вместе с другими препятствиями, должно было исчезнуть“.

Но у сатаны было свое назначение — и не маловажное: составлять темный фон картины, чтобы тем резче выступал на нем светлый образ главной фигуры.

Для людей, не умеющих различать цвета, это было очень опасной вещью, так-как они, доверяя мистическому апокалипсису, с его учением о дьяволе, и отуманенные его дикой, чувственной красотой, фон картины принимали за главную ее фигуру.

Апокалипсис, как новозаветная „Каббала“, развивал только этот фон, т. е. веру в сатану, почему Тацит так презрительно отзывался об этой „новой еврейской секте“, а римляне передавали о ней следующее: „всякий, желавший поступить в эту общину, должен был ранить на смерть младенца мужского пола, которого клали перед ним завернутым, после чего все собравшиеся жадно пили его кровь, рвали труп на куски и съедали его; об этом все они обязаны были хранить полное молчание“.

По словам Цецилия у Минуция Феликса, христиане были грязными, боящимися просвещения мятежниками, которые издевались над богами и императором, на своих тайных сборищах, в катакомбах, производили друг над другом гнусные насилия и приносили человеческие жертвы.

Ставилось в вину евреям и ежегодное заклание младенца (в нем обвиняются они и до сих пор), а также и отвратительные оргии при потушенных огнях.

Церковную службу их Цельзий сравнивал с египетским поклонением кошкам, крокодилу, козлу и собаке. Такие бесчестные обвинения объясняют