Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг Страница 4

Никто не ожидал грядущего экономического взрыва. А некоторые могли еще и неверно его истолковать.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс еще в 1848 году называли науку и технику прометеевскими силами, которые позволят человечеству свергнуть старых богов и получить самому божественную мощь. По их словам, наука, технологии и порожденная ими буржуазия:

«…за время своего скудного столетнего правления <..> создали более массивные и колоссальные производительные силы, чем все предыдущие поколения вместе взятые. Подчинение сил природы человеку, машины, применение химии в промышленности и сельском хозяйстве, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, расчистка целых континентов для возделывания земли, канализирование рек, целые народы, появившиеся из ниоткуда <..> Кто мог хотя бы предположить, что такие силы дремлют в недрах общественного труда?»30

ЭНГЕЛЬС ОТМЕЧАЛ, ЧТО экономисты вроде Милля, превознося мощь технологий, всего лишь служили интересам богатых31.

Но Маркс и Энгельс не обещали простого изобилия еды, жилья и одежды для масс. Их целью была не просто экономическая экспансия, а утопия, где каждый получает «по потребностям». Так редкие описания Маркса жизни после социалистической революции, например в «Критике Готской программы», перекликаются с текстом Деяний апостолов о том, как вели себя достигшие Царства Небесного. Каждый трудится «по мере своих сил» (Деян. 11:29) и получает «по своим нуждам»[15] (Деян. 4:35)32. Возможно, Маркс избегал подробностей, потому что его видение мало отличалось от идей Милля: избавление от бедности и обретение настоящей свободы.

Однако экономический прогресс ценен сам по себе – не важно, достигнут он ползком или скачком.

Многие ли из нас сегодня справились бы с домашними обязанностями прошлого века? До электричества и стиральных машин стирка была не досадной и незначительной обязанностью, а важной и длительной частью домашнего хозяйства. Ремесла, сельское хозяйство, строительство – все это выполняли вручную. Сегодня же большинство работников управляют машинами, а не создают что-то своими руками.

Что же делают современные люди? Мы развиваем науку и технологии. Мы обучаем, лечим, заботимся о детях и стариках, развлекаем и предоставляем различные услуги. Мы участвуем в сложных символических взаимодействиях, которые определяют власть, статус и распределение труда в глобальной экономике.

За «долгий двадцатый век» человечество сделало огромный шаг вперед. Однако утопия так и не наступила. Думаю, Беллами был бы одновременно впечатлен и разочарован.

Экономист Ричард Истерлин объясняет это так: люди не созданы для утопии. С ростом благосостояния растут и потребности. То, что раньше считалось удобством, становится необходимостью, роскошь превращается в удобство, и люди придумывают новые предметы роскоши33.

Он удивлялся, почему «материальные потребности в самых богатых странах сегодня столь же насущны, как и прежде, а стремление к удовлетворению материальных желаний столь же интенсивно?» По его мнению, люди несутся по «гедонистической беговой дорожке» – тратят силы на достижение лучшей жизни, но в итоге оказываются там же, где и начинали. «Поколение за поколением считает, что для полного счастья ему не хватает еще 10–20% дохода <..> В конечном счете триумф экономического роста – это не триумф человечности над материальными желаниями; скорее, наоборот, победа материальных желаний над человечностью»34. Мы всегда хотим большего, оставаясь в погоне за новыми желаниями. И эта «гедонистическая гонка» – одна из причин, почему, даже когда все шло хорошо, мы только вяло ковыляли к утопии, а не неслись к ней галопом.

Тем не менее остановить эту гонку невозможно. Только глупец решит вернуться в мир почти всеобщей страшной нищеты.

НАПОМИНАЮ, эта книга – мой грандиозный рассказ. Я сжато, в нескольких главах, изложу идеи, на которые другие писали многотомники. В стремлении к широте обязательно пострадают детали. Мне придется «выдергивать корни» и заглядывать далеко в прошлое, чтобы увидеть причины и следствия. Ведь события, скажем, 1500 года могли повлиять на 1900 год. Детали, серые зоны, противоречия, историческая неопределенность – это все сильно пострадает, но не зря. Мы извлекли немало политических, военных, социальных, культурных и дипломатических уроков из «долгого двадцатого века», но пока не до конца осмыслили его экономическое значение.

Главной особенностью этого века стал беспрецедентный взрыв материального богатства. Он привел к пяти ключевым процессам, которые станут темами книги.

Экономика стала движущей силой истории. В «долгом двадцатом веке» именно экономические перемены определяли ход событий.

Произошла глобализация. Впервые события в одной части света стали определяющими для всех.

Технологии стали источником процветания. Огромный рост богатства стал возможен благодаря научным открытиям. Для этого потребовались не только культурная и образовательная системы, взращивающие ученых, но и рыночная экономика, сделавшая инвестиции в науку выгодными.

Неэффективное управление породило неуверенность и недовольство. Правительства «долгого двадцатого века» не умели регулировать экономику, чтобы сохранять процветание.

Усилились тирании. Они стали жестче и запутанным образом оказались тесно связаны с теми же силами, что способствовали скачку богатства.

Я написал эту книгу, чтобы сохранить эти уроки. Единственный способ сделать это – рассказать историю. Начнем с 1870 года, когда технологии еще не приводили к росту благосостояния, а наоборот, оставляли человечество в ловушке растущего населения и нехватки ресурсов. Тогда миром еще правил дьявол – «дьявол» Томаса Роберта Мальтуса35.

1. Глобализация

Его раздражали рассуждения о пользе демократии, разума, феминизма, просвещения и революции. Так, незадолго до 1800 года английский ученый, демограф и священник Томас Роберт Мальтус написал взрывной труд – «Опыт закона о народонаселении» (Essay on the Principle of Population). Зачем? Его цель была очевидной: критика Уильяма Годвина[16] и подобных ему мыслителей. Мальтус считал, что такие люди, даже с самыми благими намерениями, заблуждаются и являются врагами общественного благосостояния. Он утверждал, что вместо революции, которая принесла бы демократию, феминизм и просвещение, миру нужны религиозный традиционализм, монархия и патриархат1.

Почему? Потому что, по его мнению, человеческая сексуальность была почти непреодолимой силой. Если она не будет контролироваться – религиозностью женщин, патриархальным укладом и государственным диктатом, – население продолжит расти[17]. И прекратит это делать, только когда дети начнут массово голодать, а здоровье женщин окажется подорвано так сильно, что они просто не смогут рожать. Мальтус считал хорошей альтернативой «превентивный контроль»: отцы должны были сохранять девственность дочерей до 28 лет, а после государство запрещало бы заниматься сексом без благословления даже в браке, и богобоязненность не давала бы женщинам нарушать эти запреты. Только так, по его мнению, можно было достичь устойчивого равновесия численности населения и его благосостояния.

Мальтус считал свои идеи логичными, по крайней мере в условиях его времени. Восемь тысяч лет назад мир населяли, возможно, семь миллионов человек, а технологический уровень развития был крайне низким.