Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 34

и принял близко к сердцу знаменитый монолог Гамлета. Его камзол, аккуратно сложенный на прилавке, свидетельствовал о том, что борьбы в момент его смерти не происходило, однако толпа, собравшаяся вокруг дома Каласов в тот роковой вечер, выкрикивала обвинения в жестоком убийстве, совершенном всей семьей. Один фанатик кричал, что Марк-Антуан был задушен, чтобы предотвратить его отречение от протестантизма. Другой высказался в том смысле, что если дети протестантов попытаются перейти в другую веру, то родители, согласно их религии, должны будут убить их. Третий утверждал, что обращение Марка-Антуана должно было состояться на следующий день. Четвертый заявлял, что Лавайса послали протестанты, чтобы совершить убийство. Слухи достигли такого размаха, что побудили одного местного чиновника, известного своей ненавистью к протестантам, арестовать всех членов семьи и их слугу-католика. «Типичное простонародье! – заключил Донат, предупредив, что трагедия его семьи продемонстрировала опасность, угрожавшую кому угодно и где угодно. – Этот ужасный инцидент касается всех религий и всех народов. Для государства принципиально важно знать, откуда берется самый опасный фанатизм»[220].

Наконец, еще один документ был представлен братом Доната Пьером. Осудив их отца, парламент Тулузы приговорил Пьера к изгнанию и прекратил дело против мадам Калас, Лавайса и служанки Жанны Вигьер, хотя и не оправдал их (их обвиняли в коллективном соучастии в убийстве, поэтому после вынесения обвинительного приговора Жану Каласу суд вряд ли мог признать их невиновными). Пьер отправился к Донату в Шатлен и подкрепил свою историю рассказом о трагедии из первых уст, опубликованным под заголовком Déclaration de Pierre Calas («Заявление Пьера Каласа»). Он подтвердил, что следов насильственной борьбы обнаружено не было, а волосы на теле Марка-Антуана даже не были взъерошены. Хотя в ходе следствия показания дали более полусотни человек, они опирались только на слухи, по большей части нелепые, но абсолютно не убедительные. Парламент Тулузы отказался обнародовать свои протоколы, однако, заявлял Пьер Калас, они должны быть доступны не только для реабилитации его отца, но и ради блага человечества, поскольку «фанатизм, эта отвратительная чума» угрожает всем людям[221].

Все четыре документа были напечатаны в виде брошюр. Они широко распространялись и преподносились как свидетельства из первых уст, хотя ни один из этих текстов не был написан лицами, которые значились их авторами. Настоящим их сочинителем был Вольтер. Искусное изложение сюжета, простой, но красноречивый язык, тщательное расположение сносок, обрисовка характеров, ощущение трагизма (вольтеровский «Танкред» только что с большим успехом прошел в театре «Комеди Франсез») – во всем этом чувствовалась рука мастера. Вскоре и парижане, и вся Европа узнали, что именно Вольтер взялся за этот сюжет и превратил его в протестное движение – «дело Каласа». Он встречался с Донатом и Пьером, собрал сведения у вдовы Калас, которая жила в уединении в Париже, связался с другими осведомленными людьми и выяснил все подробности произошедшего. А затем, убежденный в невиновности Каласа и охваченный яростью из‑за его мучений, Вольтер организовал кампанию не только для того, чтобы реабилитировать имя их семьи, но и ради борьбы с тем, что он именовал словом l’infâme – религиозным фанатизмом, нетерпимостью и несправедливостью в целом. Именно с этого времени Вольтер стал заканчивать свои письма боевым кличем: Écrasez l’infâme! («Раздавите гадину!») – сокруши бесславную тварь.

Хотя слава Вольтера уже распространилась по всей Европе, лишь немногие парижане поначалу знали, что именно он возглавляет движение за реабилитацию Каласа. Подогревая общественное мнение с помощью этих немногих, Вольтер действовал из‑за кулис. Он писал письмо за письмом, адресуя их лицам, занимающим стратегические посты в системе власти, от салонных дам до придворных и министров, даже Шуазелю и мадам де Помпадур. Вольтер не был демократом – он верил в просвещение сверху и поэтому неустанно работал, дергая за те струны, которые позволили бы передать дело Каласа с сопроводительными документами из парламента Тулузы в Королевский совет.

Многие письма Вольтера копировались и распространялись в Париже, а затем воспроизводились газетчиками и литературными корреспондентами наподобие Гримма. В одном из писем, написанных д’Аламберу (от 29 марта 1762 года), Вольтер кратко изложил события в нескольких жгучих фразах:

Город Тулуза, более глупый и фанатичный, чем Женева, принял этого повешенного молодого человека за мученика. Никому и в голову не пришло поинтересоваться, повесился ли он сам, что представляется весьма вероятным. Его торжественно похоронили в соборе; на церемонии присутствовали члены парламента без обуви. Они воззвали к новому святому, а затем уголовный суд восемью голосами против пяти приговорил отца к колесованию. Это решение суда было тем более христианским, что против их жертвы не было никаких улик. Он был добропорядочным гражданином, хорошим отцом своей семьи с пятью детьми, включая того, который повесился. Умирая, он оплакивал своего сына; он настаивал на своей невиновности под ударами железного прута и призвал парламент предстать перед Божьим правосудием[222].

Для парижан ужасы религиозных войн ушли в далекое прошлое, но воспоминания о них еще были живы в Лангедоке, где проживало большинство французских кальвинистов – гугенотов. После отмены Нантского эдикта в 1685 году у них не было гражданских прав. Их браки не признавались, дети их считались незаконнорожденными, они не могли завещать и наследовать имущество, не допускались к таким профессиям, как юриспруденция. На практике браки гугенотов часто подтверждались символической церемонией в католическом храме, однако они не могли посещать службы самостоятельно. Некоторые гугеноты тайно совершали богослужения в отдаленных местах на открытом воздухе – в так называемых «пустынях». Гугенотские проповеди считались тяжким преступлением – в 1740–1750‑х годах несколько пасторов (кое-кто из них прибыл с тайной миссией из Швейцарии) были схвачены и повешены. Менее чем за три недели до казни Каласа парламент Тулузы осудил пастора Франсуа Рошетта за проповедь в «пустыне», а также вынес смертный приговор трем братьям-гугенотам за попытку его спасти. Рошетт был повешен, а трое его единоверцев были обезглавлены в соответствии с их привилегиями дворян.

Месяцем ранее суд в Мазамé, в 56 милях от Тулузы, выдал ордер на арест семьи Элизабет Сирвен, чье тело было найдено на дне колодца. Несмотря на вероятность того, что она, как и Марк-Антуан Калас, покончила с собой (стало известно, что она была невменяемой), мировые судьи заподозрили еще один случай убийства в протестантской семье, и родители Элизабет бежали в Швейцарию. Три дела – Рошетта, Сирвен и Каласа – привлекли огромное внимание. Одновременно жители Тулузы готовились к празднованию двухсотлетия события, известного как la Délivrance – церемонии, посвященной массовому убийству четырех тысяч гугенотов 17 мая 1562 года. Многие тулузцы рассчитывали, что Калас будет казнен в этот же день.

Таким образом, стараясь реабилитировать Каласа, Вольтер пытался обратить вспять целую волну преследований. Ему также пришлось преодолевать серьезные юридические препятствия, чтобы добиться передачи дела Каласа в Королевский совет и его пересмотра. С помощью влиятельных союзников он нанял для этого трех лучших юристов Парижа: Пьера Мариетта, Александра-Жерома Луазо де Молеона и Жана-Батиста-Жака Эли де Бомона. Эти люди составляли пространные судебные записки, которые печатались и переиздавались достаточными тиражами, чтобы доступ к ним получала широкая публика. В каждом таком документе рассматривался отдельный аспект дела Каласа, связанный с правилами доказывания, которые восходили к базовому уголовному ордонансу Франции 1670 года и судебным декретам, начиная с правления Карла Великого.

Тем не менее эти записки не напоминали сухие юридические трактаты. Юристы ярко описывали события, строго придерживаясь манеры повествования Вольтера. Мариетта подробно описывал все улики или их отсутствие, например состояние трупа, на котором не было синяков или других признаков насильственной борьбы.