Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 32

реальности: «О Руссо! Мой достойный друг! Мой нежный отец! Позвольте моему сердцу, в которое вы проникли и которое наполнилось самым глубоким уважением, самой живой и прочной привязанностью к вам, обратиться к вам именно так». Для некоторых читателей потребность установить контакт с Руссо выступала побуждением исповедаться ему: «О, мой добрый отец… Признаюсь вам во всех своих ошибках и чувствах, открою вам свое сердце, и вы сделаете его достойным своих уроков». Совершенно незнакомые люди рассказывали Руссо истории своей жизни, раскрывали грехи, в которых они никогда никому не признавались, и решали обратиться к добродетельному образу жизни. Роман Руссо, как признавался один из читателей, заставил его полюбить добродетель больше, чем любая проповедь, которую он когда-либо слышал в церкви. «„Новая Элоиза“, – писал другой, – это религиозный опыт, полученный не из книги, а по воле Провидения». Еще один читатель признавался, что «сладкие слезы» помогли ему постичь моральный порядок, присущий природе: «С каждой страницей моя душа таяла. О, как прекрасна добродетель!» Не все отзывались столь страстно, однако общее направление писем демонстрирует, что читатели реагировали на произведение Руссо именно так, как он указывал в предисловии к роману. «Я почувствовала, как чистота чувств Юлии проникла в мое сердце, – написала Руссо одна женщина, пожелавшая остаться неизвестной. – Ее добрые дела возвысили мою душу. Я чувствую, что стала лучше с тех пор, как прочла ваш роман, который, надеюсь, не является романом»[209].

«Новая Элоиза» покорила читателей повсеместно. Книга стала самым продаваемым бестселлером XVIII столетия, к 1800 году выдержав 72 издания. Несмотря на свое презрение к утонченности «света», роман Руссо взял Париж штурмом. Книготорговцы были не в состоянии удовлетворить спрос на книгу и стали сдавать ее экземпляры напрокат – посуточно, а иногда и по часам, прося 12 су за 60 минут чтения одного тома. В то же время роман задел парижских критиков, прежде всего Гримма, который с одержимостью осуждал его художественные недостатки на страницах своего издания Correspondance littéraire («Литературная корреспонденция»)[210]. Гримм презирал Руссо и выступал от имени «энциклопедистов», которых оскорбил автор «Новой Элоизы», однако его реакция свидетельствовала о чем-то более глубоком – о трансформациях чувственности читающей публики, к которой теперь относились и представители среднего класса. Авторы предшествующих романов, в особенности аббат Прево и Пьер де Мариво[211], разжигали чувства, но в большинстве этих произведений сохранялась ироническая дистанция между повествователем и его персонажами – автор управлял реакцией читателя, прибегая к остроумию. Вольтер манипулировал Кандидом, как марионеткой, дергая за ниточки, чтобы заставить его действовать в соответствии с философскими темами своей повести. Добродетели, которые отстаивал Вольтер, были добродетелями «света» (le monde): порядочность вместе с роскошью, толерантность вкупе с хорошим вкусом, свобода, связанная с искусством и наукой, цивилизация, понимаемая как сложная система, столетиями формировавшаяся ценой огромных издержек и поддерживаемая узким кругом элиты. Столкнувшись с несправедливостью, Вольтер, как мы увидим в следующей главе, оказался на высоте положения. Он критиковал злоупотребления, творившиеся во Франции на уровне государственных институтов, тогда как Руссо проникал в сердца и распространял чувства, достаточно сильные, чтобы настроить своих читателей, в том числе светских, против установленного порядка. Вне зависимости от статуса они разделяли одни и те же эмоции и ощущали всеобщее равенство, скрывавшееся за искусственными социальными условностями.

К удивлению Парижа, через полтора года после публикации «Новой Элоизы» Руссо был изгнан из Франции. Поводом для этого стало оскорбление церкви, государства и парламента в его следующем произведении «Эмиль» (1762) – это сочинение на тему воспитания было воспринято читателями как провокационный религиозно-политический трактат. Как утверждалось в «Тайных заметках», «Эмиль» вызвал грандиозный скандал, поскольку в нем присутствовали «очень смелые высказывания против религии и правительства»[212]. Теперь Руссо – уже в качестве «суперзвезды», осмелившейся поставить свое имя на титульном листе подобной книги, – открыто бросил вызов ортодоксальным ценностям Старого порядка. Если первые части четырехтомного труда были посвящены психологическому развитию Эмиля – образца идеального воспитания в понимании Руссо, – то один из фрагментов последней части, «Исповедание веры савойского викария», был воспринят как выпад против католицизма. Кроме того, в нем присутствовала сжатая версия трактата «Об общественном договоре», где идеализировалась эгалитарная демократия. Сам трактат появился в Париже через месяц после «Эмиля», однако читатели не знали, как расценивать это произведение. В «Тайных заметках» утверждалось, что книга «недоступна для широкого круга читателей»[213], притом что «Эмиль» был «в руках у всех… Это сочинение читал весь Париж»[214].

В июне 1762 года Парижский парламент постановил сжечь копии «Эмиля», а его автора арестовать. При помощи влиятельных поклонников Руссо бежал из Франции. Слухи о том, где он затем оказался, были противоречивыми: назывались такие места, как Англия, Голландия, Рейнская область, Швейцария и Пруссия. Обвинения в адрес Руссо продолжались – в частности, в Женеве, где его книги также были сожжены. Руссо, нашедший убежище в швейцарском Невшателе, в ответ отказался от женевского гражданства. Кроме того, он направил вызывающее письмо архиепископу Парижа Кристофу де Бомону, который проклял «Эмиля» в своем пастырском послании (mandement). Полемика развивалась, сопровождаясь новыми попытками Руссо скрыться от преследований и его прогрессирующей душевной болезнью. В течение следующего десятилетия парижане следили за судьбой Руссо по сообщениям в прессе, поэтому все происходившие с ним события становились новостями.

Руссо пострадал, став жертвой своей известности, тогда как Вольтер наслаждался ею. Оба умерли в 1778 году с разницей в два месяца. На популярной гравюре, которую продавали на улицах Парижа, изображалось, как они вместе отправляются в загробные елисейские поля. Вольтер и Руссо превратились в дуэт, неразрывно связанный взаимной неприязнью.

Глава 12. Высокие моральные принципы от Вольтера

Подобно большинству людей, живших в XVIII веке, парижане воспринимали публичные казни как развлечение. Такие события происходили раз в несколько недель при огромном скоплении зрителей. Простолюдины собирались на Гревской площади (или в других специально отведенных для экзекуций местах) и ждали казни, простаивая часами, а представители знати арендовали места у окон и балконы, чтобы иметь хороший обзор. Согласно обычному сценарию, осужденный на казнь мужчина (иногда женщина) сначала должен был искупить свою вину (faire amende honorable), опустившись на колени перед церковью со свечой в руках, босиком и одетый только в длинную рубашку. Затем приговоренного провозили в повозке мимо глазеющих зевак до Гревской площади. Если он решал умереть христианской смертью, его отводили к священнику неподалеку от Ратуши (Hôtel de Ville), и он признавался в своем преступлении, очистив душу для загробной жизни. В сопровождении священника приговоренный выходил перед толпой и поднимался по ступеням эшафота. Судебный чиновник зачитывал приговор, по которому он был осужден. Государственный палач – внушительного вида особа, известная как exécuteur de la haute justice, или maître des hautes œuvres («вершитель высшего правосудия»), – затягивал петлю на его шее, убирал опору, на которой стоял осужденный, после чего его тело начинало болтаться в воздухе. Обычно смерть наступала в течение 10–20 минут, и тело оставалось висеть достаточно долго, чтобы публика могла его хорошо рассмотреть[215]. До 1760 года трупы казненных на виселице на Соколиной горе (Gibet de Montfaucon) на севере Парижа (ныне площадь полковника Фабьена, Place du Colonel-Fabien) оставались выставленными на всеобщее обозрение в течение нескольких месяцев, пока их плоть разлагалась. Такие виселицы, именуемые fourches patibulaires – высокие каменные башни, соединенные деревянными балками, – демонстрировали власть короля вершить правосудие.

Если осужденный преступник был дворянином, он имел право быть обезглавленным, поскольку топор считался менее унизительным, чем веревка.