Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон Страница 33

В случае особо тяжких преступлений приговоренного привязывали к Андреевскому кресту, и на глазах у толпы палач ломал ему конечности и разрывал внутренние органы ударами железного прута. Затем его привязывали к колесу лицом к небу на два часа или до тех пор, пока он не умирал от ран. Нередко палач прекращал страдания смертника, удушая его. В конце экзекуции труп бросали в костер, а пепел развеивали по ветру.

Несмотря на то что парижане привыкли к подобному насилию, они были потрясены одной казнью, которая случилась далеко от столицы – в Тулузе – 10 марта 1762 года[216]. Экзекуция проходила по обычному сценарию, но после того, как появилась информация о дополнительных обстоятельствах случившегося, это событие стало величайшим «делом» столетия – делом Каласа (l’Affaire Calas). После двухнедельного судебного разбирательства парламент Тулузы признал пожилого уважаемого торговца-протестанта Жана Каласа виновным в убийстве своего старшего сына. Несмотря на доказательства самоубийства Каласа-младшего, судьи поверили слухам о том, что молодого человека убил отец, чтобы помешать ему перейти в католичество. Калас настаивал на своей невиновности, несмотря на два допроса с пытками. Он покаялся перед кафедральным собором, после чего его отвели на площадь Сен-Жорж на глазах у 20 тысяч человек. Сначала Калас был распят на Андреевском кресте, а затем палач размозжил его тело и привязал к колесу на два часа, как требовала процедура казни. На последнем издыхании Калас молил Бога простить его судей. В конце казни его труп был брошен на жаровню для сожжения.

Первое сообщение о судьбе Каласа появилось в опубликованной анонимно двадцатидвухстраничной брошюре Pièces originales concernant la mort des sieurs Calas, et le jugement rendu à Toulouse («Оригинальные документы касательно смерти господ Каласов и приговора, вынесенного в Тулузе»). Она состояла из двух писем. Первое, якобы написанное вдовой Каласа, было адресовано ее неназванному другу. В нем простым и понятным языком рассказывалось о том, как женщина пережила смерть своего старшего сына Марка-Антуана несколькими месяцами ранее. Все началось с того, что в доме Каласов остановился молодой человек по имени Франсуа-Александр-Гобер Лавайс, следовавший из Бордо в загородную резиденцию своих родителей, которые приятельствовали с Каласами. Муж мадам Калас, Жан Калас, торговец тканями в Тулузе, пригласил Лавайса поужинать с ними, после чего тот собирался отправиться ночевать домой к еще одному другу. Во время трапезы в семейных покоях, расположенных над магазином и складом, они вели светскую беседу. Марк-Антуан покинул стол во время десерта, как он часто делал, пройдя через кухню и спустившись по лестнице в комнаты этажом ниже. Остальные гости – мадам Калас, ее муж, их младший сын Пьер и Лавайс – отправились в гостиную и продолжали болтать еще около двух часов.

Когда Лавайс собрался уходить, Пьер проводил его вниз с фонарем. Внезапно супруги Калас услышали отчаянный крик. Жан Калас бросился вниз по лестнице. Его жена осталась позади, испуганная и растерянная, а затем, когда и она начала спускаться по лестнице, Лавайс остановил ее и велел вернуться в гостиную, где ей сообщат о произошедшем. После продолжительного ожидания она позвала служанку: «Жаннет, пойди посмотри, что там происходит. Я не знаю, что случилось, и очень расстроена»[217]. Жаннет не возвращалась, поэтому мадам Калас собралась с духом и спустилась вниз. К своему ужасу, она увидела на земле тело Марка-Антуана. Она побежала за каким-нибудь крепким напитком, чтобы привести его в чувство, но вызванный врач сообщил ей, что сын мертв. Ее муж склонился над прилавком, настолько подавленный горем, что мадам Калас испугалась, как бы он тоже не умер. Им было велено подняться наверх, где вскоре после описанных событий они были арестованы. На этом вдова Калас заканчивала свой рассказ, умоляя Бога проклясть ее, если она хоть в малейшей степени отклонилась от правды.

Продолжение этой истории содержалось во втором письме, адресованном мадам Калас другим ее сыном, Донатом, из городка Шатлен неподалеку от швейцарской границы. Он узнал о смерти Марка-Антуана, находясь в отъезде в Ниме, где работал подмастерьем, но не осмелился вернуться в Тулузу из‑за вызванной этой трагедией религиозной ненависти, направленной против его семьи. Донат получил сведения, что у их дома собралась толпа, кричавшая, что Жан Калас задушил своего сына, чтобы помешать ему на следующий день перейти в католичество. Распространился слух, что протестанты наподобие Каласа устраивали тайные собрания, замышляя убийство любого человека, собиравшегося отречься от их веры. Утверждалось, что Лавайс был направлен таким собранием для совершения преступления. Донат знал, что его брат не собирался отказываться от протестантизма, а если бы он это сделал, добавлял Донат, их отец разрешил бы это. Четвертый их брат, Луи, действительно сменил веру, но вместо того, чтобы пытаться остановить его, отец поддерживал его финансово. Жан Калас был мягким пожилым человеком, уважавшим принципы протестантизма: «Терпимость – этот светлый, святой и божественный принцип, который мы исповедуем, – не позволяет нам никого осуждать… Мы следуем велениям нашей совести, не касаясь совести других людей»[218]. Тем не менее тулузцы распространяли слухи, что Марк-Антуан планировал вступить в католическое братство Pénitents blancs («Белые кающиеся»). Пока семья молодого человека находилась в заключении в ратуше, его тело было похоронено в соборе Святого Этьена, словно он был католиком. Четыре дня спустя «Белые кающиеся» устроили в своей часовне тщательно продуманную церемонию, во время которой чествовали его как мученика.

Описанный сюжет дополнялся рядом примечаний. В одном из них говорилось, что Марк-Антуан в последние недели жизни пребывал в депрессии и, должно быть, покончил с собой. Сначала отец утверждал, что его убили, чтобы сохранить честь семьи, поскольку тела самоубийц волочили по улицам лицом вниз, и это навсегда бы запятнало репутацию Каласов. Но после того, как Жана Каласа и его родственников обвинили в убийстве, он признался, что Марк-Антуан повесился. Предположение о том, что отец убил сына, было абсурдным не только потому, что Жан был известен своим мягким характером, но и потому, что слабый 60-летний мужчина вряд ли смог бы одолеть сильного 28-летнего парня.

Несмотря на его очевидную невиновность, отсутствие каких-либо мотивов и доказательств, кроме слухов, Жан Калас был признан виновным судьями парламента Тулузы и подвергнут пыткам, однако до конца настаивал на своей невиновности. Донат не стал описывать сам этот конец – как тело его отца было распято, а затем подвергнуто колесованию и сожжено, – поскольку решил пощадить чувства своей матери. Вместо этого он выражал сочувствие ее страданиям: «Ваши дети оказались кто где, ваш старший сын умер у вас на глазах, ваш муж, мой отец, умирает под жесточайшими пытками, ваше приданое потеряно, уважение и богатство сменились нищетой и позором – таково ваше состояние! Вы претерпеваете все ужасы нищеты, болезней и даже позора, чтобы молить короля о справедливости у подножия его трона»[219].

Последнее замечание раскрывало цель всего письма. Донат пытался убедить свою мать добиваться реабилитации отца, обратившись к королевскому суду с просьбой возобновить дело и вынести новый вердикт после изучения документов, переданных в парламент Тулузы. В третьем документе, опубликованном отдельно под заглавием Mémoire de Donat Calas pour son père, sa mère et son frère («Памятная записка Доната Каласа о своем отце, матери и брате»), были добавлены подробности о его семье. Донат подчеркивал, что они были тихими и законопослушными людьми, которые платили налоги и любили своего короля, хотя Марк-Антуан обладал мрачным и меланхоличным темпераментом. Он читал о самоубийстве у Плутарха и Сенеки