Цена разрушения - Адам Туз Страница 32

Лев понимал. Возвращение Леши из небытия, из тайной, опасной работы, превращалось в ещё одну, личную миссию. «Ковчег» должен был быть не просто успешным институтом. Он должен был стать несокрушимой крепостью, маяком, твёрдой землёй под ногами. Чтобы у того, кто четыре года дышал воздухом войны, шпионажа и смерти, наконец был тот самый «глоток воздуха» — простой, человеческий, безопасный.

— Понимаю, — сказал Лев. — Значит, завтра покажем им не просто работу. Покажем дом который стоит несмотря ни на что.

Они потушили лампу и легли в постель, но не спали. Лежали в темноте, слушая дыхание друг друга и Андрея за стенкой. Тревога никуда не делась, она лишь изменила форму, перемешалась с горькой радостью и новой ответственностью. Визит высшего руководства теперь был не просто экзаменом. Это был ритуал освящения стен, последняя проверка на прочность перед возвращением одного из своих. Лев смотрел в потолок, чувствуя, как свинцовая усталость медленно переплавляется в холодную, собранную ясность. Завтрашний день был пределом, за которым ждала награда. И он был готов пройти через этот предел. Ради Лехи. Ради всех.

Глава 12

Экскурсия и диагноз

Утро выдалось неестественно тихим. Казалось, сама природа затаила дыхание, накрыв «Ковчег» и его окрестности колпаком безветренной, знойной дремоты. Но внутри главного корпуса это была тишина иного рода — собранная, натянутая до предела, как струна перед щипком. В ней слышалось не отсутствие звука, а подавленное биение двух тысяч сердец, приглушённые шаги по натертым до блеска полам и металлический лязг последних приготовлений где-то в глубине здания.

Лев стоял в главном вестибюле у памятной доски с именами погибших сотрудников, формально поправлял складки на новом, тёмно-синем генеральском кителе. Погоны генерал-лейтенанта медицинской службы давили на плечи непривычной, символической тяжестью. Он не волновался. Волнение — это хаотичный выброс адреналина, бесполезная трата ресурсов. Он был сосредоточен. Его сознание, подобно объективу дорогой камеры, сузило поле зрения до единственной задачи: провести экскурсию. Показать систему. Выжить.

Рядом, безупречные и непроницаемые, замерли Громов и Артемьев. Чуть поодаль — Катя в строгом костюме, с лицом, из которого были выметены все следы вчерашних слёз, осталась лишь холодная, отполированная решимость. Сашка, Юдин, Неговский, Крутов — каждый на своей позиции, как командиры перед решающей атакой.

Снаружи донёсся приглушённый рокот моторов. Не громкий, но от того ещё более весомый. Артемьев, не меняя выражения лица, встрепенулся, едва заметно выпрямился.

— Прибыли.

Двери распахнулись, впустив внутрь столб жаркого солнечного света и группу людей. Их было не так много, но пространство вокруг них мгновенно искривилось, сжалось под гнетом их присутствия. Впереди, неспешной, твердой походкой шёл Сталин. Невысокий, в привычном облачении и сапогах, с неизменной трубкой, на мгновение замершей в руке. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по интерьеру, по лицам встречающих, будто снимая мерку, оценивая удельный вес всего и вся. Справа от него — Берия, в пенсне, с лицом учёного бухгалтера, ведущего подсчёт неизвестных величин; его глаза, быстрые и цепкие, мгновенно сканировали углы, выходы, лица. Слева — Ворошилов, с румяными, по-деревенски пышущими здоровьем щеками, но в его глазах светился знакомый Льву огонёк — смесь боли, которую он носил в пояснице, и живого, почти мальчишеского любопытства. Чуть сзади — Маленков, плотный, с гладким, непроницаемым лицом.

Никаких речей, представлений. Сталин остановился перед Львом, чуть прищурился.

— Товарищ Борисов. Показывайте ваше хозяйство. Без церемоний, нас интересует суть.

Голос был негромкий, слегка хрипловатый, с характерным акцентом, но каждое слово падало с весом гирьки. Лев, отдав честь, кивнул.

— Прошу. Начнём с начала пути — с приёмного отделения.

Зал приёмного отделения сегодня не был переполнен. По указанию Кати оставили лишь два десятка «статистически репрезентативных» случаев: боец с открытым переломом бедра, женщина с признаками острой кишечной инфекции, старик с гипертоническим кризом, ребёнок с подозрением на пневмонию. Работа кипела, но без привычной суеты и криков — тихо, чётко, как хорошо отлаженный механизм. Медсёстры и санитары, стараясь не смотреть на высоких гостей, делали своё дело, но их спины были неестественно прямыми.

Сталин, медленно проходя между рядами носилок, наблюдал. Его взгляд остановился на сортировочном посту, где старший врач, опираясь на краткий протокол, разработанный Львом ещё в 1941-м, быстро ставил у поступивших цветные метки мелом: красный — немедленно в операционную, жёлтый — срочное обследование, зелёный — помощь в палате.

— А гражданских? — неожиданно спросил Сталин, не глядя на Льва. — В условиях войны, когда поток раненых максимален… как вы решаете, кого принимать, а кого… отложить?

Вопрос висел в воздухе, острый и беспощадный, как скальпель. Берия слегка повернул голову, слушая. Лев почувствовал, как под кителем холодеет спина, но голос его прозвучал ровно, почти сухо:

— Принцип тот же, товарищ Сталин. Триаж. Но критерий иной. Мы спасаем в первую очередь того, кого можем спасти сегодня с максимальной эффективностью, чтобы завтра этот человек — будь то восстановленный токарь, учительница или инженер — мог работать и спасать других. Мы не лечим болезни, мы восстанавливаем ресурс. Человеческий ресурс страны. За прошлый месяц через это отделение прошло 1 847 человек. 92% были возвращены к труду или отправлены на долечивание с положительной динамикой. Остальные 8% — это тяжёлые, хронические случаи, требующие длительного ухода. Для них у нас есть отдельное, паллиативное крыло.

Он говорил цифрами. Сухими, неопровержимыми. Сталин слушал, медленно раскуривая потухшую трубку. Кивнул, коротко, почти неощутимо.

— Цифры — вещь упрямая. Продолжайте.

Операционная №2 была подготовлена как театральная сцена. В центре, под ярким светом без теневых ламп, стоял стол с эндоскопическим набором. Небольшой кронштейн с жёсткой металлической трубкой, осветительный элемент, примитивный окуляр. Для 1944 года — фантастика. Для Льва — каменный век, жалкое подобие того, что он знал. Но это работало. Весь состав делегации был одет в подготовленные стерильные халаты.

Берия, подойдя, скептически оглядел аппарат.

— Стекло и проводочки, игрушка. Что она может?

— Позволяет заглянуть внутрь живого человека без скальпеля, товарищ Берия, — ответил Лев. — Увидеть язву, опухоль, источник кровотечения.

Он сделал паузу, оглядевшись. У стены стоял дежурный хирург, молодой, но уже уверенный в себе выпускник их же института, Дмитрий. Лев встретился с ним взглядом, задав безмолвный вопрос. Тот, бледнея, но не колеблясь, кивнул. Это было частью плана.

— Доктор Волков согласен продемонстрировать на себе. Без полноценной