На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун Страница 3

атак на демократию, равенство и общество. Экономические страдания и расовая озлобленность белого рабочего и среднего класса, далекие от того, чтобы быть отличными от этих атак, обретают голос и форму благодаря им. Эти атаки также подпитывают (хотя и не являются единственной причиной) амбиции христианских националистов (вновь) завоевать Запад. Они также смешиваются с усиливающимся нигилизмом, проявляющимся как утрата веры в истину, фактичность и основополагающие ценности.

Чтобы выдвинуть эти аргументы, книга «Среди руин» возвращается к избранным аспектам мышления тех, кто собрался в Общество Мон-Пелерин в 1947 году, принял название «неолиберализм» и предложил исходную схему того, что Мишель Фуко назовет драматическим «перепрограммированием либерализма», известным нам сегодня как неолиберализм.

Напротив, народный энтузиазм по отношению к автократическим, националистическим, а в некоторых случаях неофашистским режимам, подпитываемый мифотворчеством и демагогией, так же радикально отличается от неолиберальных идеалов, как репрессивные государственно-коммунистические режимы отличались от идеалов Маркса и других социалистических интеллектуалов, даже если в каждом случае деформированное растение выросло из почвы, удобренной этими идеями. Выкованный в горниле европейского фашизма, неолиберализм был направлен на перманентную прививку рыночных либеральных порядков против возрождения фашистских настроений и тоталитарных властей. Стремясь отделить политику от рынков, первоначальные неолибералы возненавидели бы как кронистский капитализм, так и международную олигархическую власть, порожденную финансами, которая сегодня дергает за веревочки государств. Стремясь убрать политику с рынков и концентрированные экономические интересы из процесса принятия политических решений, они сокрушались бы из-за манипулирования государственной политикой со стороны крупных отраслей промышленности и секторов капитала и также ненавидели бы политизацию предпринимательства. Более всего они опасались политических мобилизаций невежественного, возбужденного гражданства и рассчитывали на рыночную и моральную дисциплину и строго ограниченную демократию, чтобы его умиротворить и сдержать. Они были бы в ужасе от современного феномена лидеров, одновременно авторитарных и безрассудных, приходящих к власти на этой волне. Короче говоря, хотя в книге будет утверждаться, что созвездие принципов, политик, практик и форм управленческого разума, которые можно собрать под знаком неолиберализма, существенно сформировало катастрофическое настоящее, это не было запланированным порождением неолиберализма, а его франкенштейновским творением. Постижение того, как это творение возникло, требует изучения имманентных провалов и изъянов неолиберальных принципов и политики, а также их смешения с другими силами и энергиями, включая энергию расизма, нигилизма, фатализма и ресентимента.

Если эта книга и не утверждает, что неолиберализм целенаправленно стремился к нынешнему сочетанию принципов, политик, практик и форм рациональности, то она также не утверждает, что фашизм 1930-х годов «возвращается», или что западная цивилизация, в ином случае находящаяся на пути прогресса, переживает период регресса. Скорее, она теоретизирует нынешнее образование как относительно новое, отличающееся от авторитаризмов, фашизмов, деспотий или тираний других времен и мест, а также отличающееся от обычного или известного консерватизма. Таким образом, она отвергает язык, который большая часть левых использует для порицания правых, а также большую часть языка, которым правые описывают самих себя. Особое внимание уделяется тому, как неолиберальные трактовки свободы одушевляют и легитимируют жестких правых, и как правые мобилизуют дискурс свободы для своих порой насильственных исключений и атак, для восстановления господства белых, мужчин и христиан, а не только для укрепления власти капитала. Также рассматривается вопрос о том, как эта трактовка свободы изображает левых, включая умеренных или либеральных левых, как тиранических или даже «фашистских» в их заботе о социальной справедливости, и одновременно как ответственных за распад моральных устоев, незащищенные границы и раздачу благ недостойным.

Проект книги «Среди руин» требует выхода за рамки и даже пересмотра аргументов моей предыдущей работы о неолиберализме и демократии «Undoing the Demos: Neoliberalism's Stealth Revolution», где моя характеристика миросозидающей рациональности неолиберализма была сосредоточена исключительно на его стремлении экономизировать все аспекты существования, от демократических институтов до субъективности. Он также требует пересмотра аргументов более раннего эссе «Американский кошмар», где я анализировала неолиберальную и неоконсервативную рациональности как различные по происхождению и характеристикам. Оба подхода не смогли ухватить ключевые черты тэтчеровско-рейгановской неолиберальной революции, черты, которые черпали свои ориентиры из того, что Филип Мировски назвал Неолиберальным интеллектуальным коллективом, а Дэниел Стедман Джонс описал как «своего рода неолиберальный интернационал» — трансатлантическую сеть ученых, бизнесменов, журналистов и активистов. Эта революция была направлена на то, чтобы освободить рынки и мораль для управления и дисциплинирования индивидов при максимальной свободе, и делала это путем демонизации социального и демократической версии политической жизни. Неолиберальный разум, особенно в формулировке Фридриха Хайека, представляет рынки и мораль как единственные формы обеспечения человеческих потребностей, разделяющие онтологические принципы и динамику. Укорененные в свободе и порождающие спонтанный порядок и эволюцию, их радикальными противоположностями являются любые виды целенаправленной и управляемой государством социальной политики, планирования и справедливости.

То, что рынки играют эту роль в неолиберализме, — общее место; не так обстоит дело с традиционной моралью, хотя последняя занимает видное место в учредительном заявлении Общества Мон-Пелерин. Роль семьи в американской неолиберальной революции — предмет насыщенной книги Мелинды Купер 2016 года «Семейные ценности», которая показывает, что восстановление патриархальных семейных норм — не побочное явление, а глубоко укорененное в неолиберальных реформах системы социального обеспечения и образования. Купер исследует и связывает ряд областей политики, в которых традиционная семья прямо привлекалась для замены множества аспектов социального государства. По ее рассказу, рыночная приватизация социального обеспечения, здравоохранения и высшего образования предполагала «возложение ответственности» на отдельных мужчин, а не на государство, за подростковые беременности; на родителей, а не на государство, за расходы на высшее образование; и на семьи, а не на государство, за обеспечение всех видов ухода за иждивенцами — детьми, инвалидами, пожилыми.

Книга Купер блестяща. Однако только через возврат к основополагающим неолиберальным идеям и, в частности, к Хайеку, можно выявить архитектуру разума, связывающую традиционную мораль с неолиберализмом и оживляющую правые кампании сегодня. Эти кампании представляют как атаки и на свободу, и на мораль любую социальную политику, которая бросает вызов социальному воспроизводству расовых и половых иерархий или скромно исправляет классовые крайности. Для Хайека рынки и мораль вместе являются основой свободы, порядка и развития цивилизации. И то, и другое организуется спонтанно и передается через традицию, а не через политическую власть. Рынки могут выполнять свою работу только если государствам не дают посягать на них или вмешиваться в них. Традиционная мораль может выполнять свою работу только тогда, когда государства аналогичным образом сдерживаются от вмешательства в эту сферу, и когда расширение того, что Хайек называет «личной, защищенной сферой», дает морали больше власти, свободы действий и легитимности, чем рациональные, светские социальные