На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун Страница 2

и необузданного капитализма было успешным рецептом консервативных неолибералов до кризиса финансового капитала 2008 года, который опустошил доходы, пенсионные накопления и домовладения их белой рабочей и средней классовой базы. Даже экономисты начали бормотать, что ошибались относительно неограниченной дерегуляции, долгового финансирования и глобализации, и теперь потребовалась серьезная переориентация. Это означало крики об джихадистах, нелегальных иммигрантах, мифах о миграции и, прежде всего, демонизацию правительства и социального государства за экономическую катастрофу — лукавое перекладывание вины с Уолл-стрит на Вашингтон, потому что последний убирал беспорядок, спасая банки, в то время как простых людей бросали на произвол судьбы. Так родилась вторая волна реакции на неолиберализм, на этот раз более неукротимая, популистская и уродливая. Уже раздраженные присутствием элегантной черной семьи в Белом доме, недовольные белые также получали постоянную диету из комментариев правых от Fox News, ток-радио и соцсетей, окрашенную с флангов как смесь ранее изолированных движений — белых националистов, либертарианцев, антиправительственных и фашистских — которые связались друг с другом через интернет. Особенно с учетом повсеместного разочарования в затяжных войнах на Ближнем Востоке, милитаристского патриотизма и семейных ценностей стало недостаточно. Скорее, новый жесткий правый популизм истекал кровью непосредственно из раны низвергнутой привилегии, которую белизна, христианство и мужской пол давали тем, кто в ином случае был никем и ничем.

Фридрих фон Хайек.

Низвержение было достаточно легко списать на иммигрантов и меньшинства, «крадущих работу», а также на других, якобы недостойных, бенефициаров либеральной инклюзивности (что возмутительнее всего — тех, кто принадлежит к предположительно террористическим религиям и расам), к которым благоволят элиты и глобалисты. Таким образом, потери от неолиберальной экономической политики были мобилизованы образом самих этих потерь, отраженных в образе утраченной нации. Этот образ черпал из мифического прошлого, когда семьи были счастливы, цельны и гетеросексуальны, когда женщины и расовые меньшинства знали свое место, когда районы были упорядоченными, безопасными и однородными, когда героин был проблемой черных, а терроризм не проникал на родину, и когда гегемонистские христианство и белизна составляли явную идентичность, власть и гордость нации и Запада. Против вторжений других народов, идей, законов, культур и религий этот сказочный мир и обещали защитить и восстановить правые популистские лидеры. Предвыборные лозунги говорят сами за себя: «Сделаем Америку снова великой» (Трамп), «Франция для французов» (Ле Пен и «Национальный фронт»), «Вернем контроль» (Brexit), «Наша культура, наш дом, наша Германия» («Альтернатива для Германии»), «Чистая Польша, белая Польша» (партия «Право и справедливость» Польши), «Сохраним Швецию шведской» («Шведские демократы»). Эти лозунги и выраженный ими дух обиды связали до того разрозненные расистские маргинальные группы, правых католиков и христиан-евангелистов, а также просто разочарованных белых жителей пригородов, выпадающих из среднего и рабочего класса. Усиливающаяся изоляция в медиапотребление, от кабельного телевидения до соцсетей, укрепила эти связи и расширила пропасть между жителями центральных регионов и образованными, городскими и утонченными, смешанными в расовом отношении, феминистскими и менее религиозными. В то же время неумолимое обесценивание неденежных форм существования неолиберализмом, таких как знание и осмысленность мира, совпало с приватизацией, отрезающей доступ к высшему образованию для многих. Поколение, отвернувшееся от гуманитарного образования, также было настроено против него.

Акценты в этой истории разнятся. Иногда они делаются на неолиберальной политике, иногда на предполагаемой поглощенности левых-либералов мультикультурализмом и политикой идентичности, иногда на возросшей политической важности и силе евангелистов и христианских националистов, иногда на растущей уязвимости необразованного населения перед ложью и теориями заговора, иногда на экзистенциальной потребности в горизонтах и внутренней непривлекательности глобалистского мировоззрения для всех, кроме элит, а иногда на укоренившемся расизме старого белого рабочего класса или новом расизме, к которому примыкают более молодые необразованные белые. Некоторые подчеркивают роль мощных правых аналитических центров и политических денег. Другие — новые/старые «трайбализмы», возникающие из-за распада национальных государств или ранее более (расово или религиозно) однородных регионов. Однако почти все сходятся в том, что неолиберальное усиление неравенства внутри Глобального Севера было пороховой бочкой, а массовая миграция с Юга на Север — спичкой, поднесенной к огню.

Своими различными интонациями это стало общим местом левых после политического землетрясения в ноябре 2016 года. Этот нарратив не ошибочен, но, как я буду утверждать, неполон. Он не учитывает силы, переопределившие радикально антидемократическую форму бунта, и поэтому склонен сравнивать его с фашизмами прошлого. Он не рассматривает демонизированный статус социального и политического в неолиберальной системы управления, ни валоризацию традиционной морали и рынков на их месте. Он не признает, что распад общества и дискредитация общественного блага неолиберальным разумом подготовили почву для так называемых «трайбализмов», возникающих в качестве идентичностей и политических сил в последние годы. Он не объясняет, как атака на равенство в сочетании с мобилизацией традиционных ценностей могла разжечь и легитимировать давно тлеющие расизмы, унаследованные от колониального и рабовладельческого прошлого (то, что Нихил Сингх называет нашими «внутренними и внешними войнами»), или характер мужского доминирования, никогда не сдающегося без боя. Он не регистрирует усиливающийся нигилизм, который оспаривает истину и превращает традиционную мораль в оружие политической борьбы. Он не определяет, как атаки на конституционную демократию, на расовое и межполовое равенство, на государственное образование и на гражданскую, ненасильственную публичную сферу осуществлялись во имя одновременно свободы и морали. Он не постигает, как неолиберальная рациональность радикально дезориентировала левых, создавая обыденный дискурс, в котором социальная справедливость одновременно тривиализируется и монстеризируется как «политическая корректность» или характеризуется как левая грамшианская культурная борьба, направленная на свержение свободы и морали и обеспечиваемая кощунственным этатизмом.

Эта книга рассматривает эти вопросы, теоретизируя о том, как неолиберальная рациональность подготовила почву для мобилизации и легитимации свирепых антидемократических сил во втором десятилетии XXI века. Аргумент не в том, что неолиберализм сам по себе вызвал жесткое правое восстание на Западе сегодня, или что каждое измерение настоящего, от катастроф, порождающих огромные потоки беженцев в Европу и Северную Америку, до политической изоляции и поляризации, порожденных цифровыми медиа, можно свести к неолиберализму. Скорее, аргумент заключается в том, что ничто не осталось незатронутым неолиберальным способом мышления и оценки, и что атака неолиберализма на демократию повсеместно влияла на право, политическую культуру и политическую субъективность. Понимание корней и энергий нынешней ситуации требует признания неолиберальной политической культуры и производства субъекта, а не только экономических условий и укоренившихся расизмов, которые ее породили. Это означает признание подъема авторитарных политических образований белых националистов как одушевленных мобилизованным гневом экономически заброшенных и расово обиженных, но как сформированных более чем тремя десятилетиями неолиберальных