О евреях и словах - Амос Оз Страница 3

Это отнюдь не уникальный феномен. В основе многих — возможно, что и всех — культур лежит отцовско-сыновняя парадигма, сформировавшая их коллективную память, мифологию, общественную мораль и искусство. Многочисленные библейские драмы отцов и детей — общечеловеческие драмы, вечные сказания о любви и ненависти, верности и предательстве, сходстве и различии, наследовании и лишении наследства. Почти все общества чтят неписаный закон: передавать истории от поколения к поколению. Почти все культуры прославляют переход эстафетной палочки от старших к младшим, из рук в руки; это всегда было главной обязанностью человеческой памяти — семейной, племенной, а впоследствии народной.

Но в еврейском контексте этот неписаный общечеловеческий закон имеет свой нюанс. «Ни одна древняя цивилизация, — пишет Мордехай Каплан, — не сравнится с иудеями в активности, нацеленной на то, чтобы обучать молодежь и прививать ей обычаи и традиции своего народа». Справедливо ли такое обобщение? Этого мы не знаем и потому не можем судить. Однако нам известно, что еврейских мальчиков, и отнюдь не только богатых и знатных, знакомили с письменностью в чрезвычайно юном возрасте.

Вот одна из удивительных деталей еврейской истории, остававшаяся неизменной по меньшей мере со времен Мишны: каждый мальчик должен был ходить в школу с трех до тринадцати лет. Эта повинность лежала на всех детях мужского пола и их родителях; осуществляла, а часто и оплачивала учебу община. В школе, нередко состоявшей из одной маленькой комнаты, одного учителя и разновозрастной группы, мальчики изучали древнееврейский — язык, который не был для них родным и уже в талмудические времена не использовался для живого общения, — овладевая им на уровне, позволявшем читать и писать. Десятилетнее обучение было обязательным и не зависело от класса, происхождения и достатка семьи. Разумеется, некоторые мальчики выбывали прежде, чем достигали бар-мицвы, но неграмотными оставались очень немногие.

Секрет заключался в том, чтобы давать мальчикам как можно больше информации в самом раннем возрасте и благоразумно пичкать сладостями, чтобы дети жевали их, разучивая первые буквы алфавита. Другие культуры предоставляли матерям заботиться о сыновьях, пока те не становились достаточно взрослыми, чтобы тянуть плуг или махать мечом; евреи же прививали детям культуру повествования, как только те начинали понимать слова (в два года) и читать их (в солидном возрасте трех лет). Одним словом, обучать ребенка начинали, едва отняв от груди.

Еврейский нюанс проявлялся и в том, в каком сосуде древнее повествование преподносили юношеству. Еще на раннем этапе цивилизации мы начали опираться на письменные тексты. На книги. Великая история и заложенные в ней законы передавались из поколения в поколения на табличках, папирусе, пергаменте и бумаге. Сегодня, когда мы пишем эту книгу, один из авторов — та, которая историк, — проверяет все библиографические ссылки на своем iPad’e и не может удержаться, чтобы не поиграть с мыслью о том, что еврейский текст, и вообще текст как таковой, прошел полный цикл преображений, круг замкнулся: от глиняной таблички до планшета, от стилоса до стилуса.

Теперь мы переходим ко второй паре: наставник и ученик. Их неизбежно порождают все книжные культуры.

Кто был нашим первым Учителем и первым Учеником? В еврейской традиции учителем всех учителей считается Моисей; однако ни Аарон, ни Иисус Навин, впоследствии названные учениками Моисея, не ведут себя так, как подобает ученикам. И великими наставниками они тоже не становятся. Поэтому самой ранней парой «учитель — ученик» мы можем назвать первосвященника Илия и пророка Самуила. Обратите внимание: двое биологических сыновей Илия впали в грех, а его духовный сын достиг высот. В этом заключается горькая истина: дети могут стать для родителей огромным разочарованием, а вот хороший ученик, скорее всего, не подведет.

Послебиблейская религиозная литература держится на учителе и ученике, раве и талмиде. Эти отношения основаны на свободном выборе (Мишна, что характерно, говорит «избери себе рава») и поэтому в некоторых аспектах непохожи на отношения биологических отцов и детей. Хотя во многих других как раз похожи. Конечно, фигура учителя почти всегда вызывала благоговение; однако зачастую уважением пользовались и ученики. В Талмуде мнение мудрого юноши часто признают более верным, чем мнение его наставника. Знаменитые пары равов и талмидов, такие, как Гилель и Йоханан бен Закай, Акива и Меир, являют собой наглядный пример того, насколько истинны и глубоки такие отношения; в них перемешаны любовь, восхищение и вечный спор; так и должно быть. Несогласие (в пределах разумного) — вот в чем смысл подобных отношений. Хороший ученик — это тот, кто обоснованно критикует учителя, выдвигая более свежее и убедительное толкование.

Обычно ученик и рав не были парой, изолированной от общества. Ученики должны были впоследствии стать учителями, неся науку через многие поколения. Вот классическая цитата из Мишны: «И Моисей получил Тору на Синае, и передал ее Иегошуа [Иисусу Навину], а Иегошуа — старейшинам, а старейшины — пророкам, а пророки — Великому Собранию».

В этой цепочке, по словам Рахели Элиор, несправедливо обойдены вниманием священники и левиты. Именно они были первыми переписчиками и учителями Торы. Геологический разлом отделил их многолетнюю традицию от традиции мудрецов Второго Храма, которые утвердили письменный канон и запретили вносить в него изменения, в то же время пролагая новый путь — путь к Устной Торе. «Устная Тора» — это собирательный термин, обозначающий многочисленные раввинистические дискуссии, из которых в конце концов образовались Мишна и Талмуд. Вероятно, сами дискуссии начались вскоре после того, как на горе Синай Моисею была дана Письменная Тора, но документировать их начали, очевидно, только после утверждения библейского текста. Развилась новая модель беседы: на основе канонизированных книг начали возникать обсуждения в вольной форме, толкования и научные страсти. По прошествии нескольких веков эти разговоры тоже были записаны.

В бурную эпоху Второго Храма возникло напряжение между верными тексту жрецами и творческими, склонными к спорам мудрецами. Мудрецы, говорит Элиор, построили настоящую демократию в области споров и толкований; правда, там была своя иерархия, основанная на интеллектуальном превосходстве, но доступ в эту среду был открыт любому склонному к умственной деятельности еврейскому мужчине, независимо от происхождения и общественного положения.

Обратите внимание на необычную динамику процесса. То был не просто переход от устного к письменному; древние устные предания и песнопения превратились в древние письменные тексты, которые постепенно разрастались, проходили редактуру, а в конце концов были сакрализованы — и это действие положило начало эпохе творческих бесед, впоследствии записанных в виде книг. Еврейская культура достигла