Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов Страница 27

и вплоть до 1990‑х годов для профессиональных исполнителей привычной практикой была игра на музыкальных инструментах, взятых напрокат или на условиях аренды8. Что касается детского музыкального образования, то из‑за дефицита пианино ученики советских музыкальных школ нередко занимались на инструментах учителей или делили один инструмент со своими одноклассниками не только в 1920‑х, но и в 1960–1970‑х годах.

Пианино и рояли присутствовали и в квартирах советской элиты в Доме на набережной в Москве, и в сельском клубе, и в КВЧ (культурно-воспитательной части) исправительно-трудового лагеря, и в других жизненных пространствах советского человека. Однако в ракурсах повседневности и производственной рутины оно пока редко становится предметом академической рефлексии9.

Массовое производство пианино, баянов, балалаек, горнов, домр, гармошек и прочих музыкальных инструментов оказывается в фокусе внимания властей в 1930‑х годах в связи с продвижением идей «культурности». Пианино не было частью «бытовой матрицы»10 – комплекса вещей и предметов, наличие которых маркировало собой искомый идеал образа жизни формировавшегося советского человека. Однако в повседневность вернулась дореволюционная практика бытового музицирования, посещения спектаклей и концертов классической музыки, обучения музыке детей и взрослых11. Переход к политике культурности подразумевал отказ от тиражируемых в 1920‑х годах негативных коннотаций, связанных с фортепиано.

В официальном символическом дискурсе двадцатых годов пианино репрезентировало собой образ жизни городских слоев позднеимперской России – мещан. «Советское мещанство» наделялось такими негативными характеристиками, как имитация образования, бытовая коррупция, демонстративное расточительство, коррозия революционных идеалов. В знаковых строчках Владимира Маяковского «О дряни» (1920–1921) пианино в интерьере советского человека встраивается в один ряд с канарейками, самоваром и прочими предметами, символизирующими вырождение революционных помыслов:

И вечером

та или иная мразь,

на жену,

за пианином обучающуюся, глядя,

говорит,

от самовара разморясь:

«Товарищ Надя!

К празднику прибавка —

24 тыщи.

Тариф.

Эх,

и заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать

как коралловый риф!»

А Надя:

«И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем

сегодня

буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!»

На стенке Маркс.

Рамочка а́ла.

На «Известиях» лежа, котенок греется.

А из-под потолочка

верещала

оголтелая канареица.

В «Кошкином доме» Самуила Яковлевича Маршака (1922) – другом хрестоматийном тексте советской эпохи – наличие пианино в интерьере тоже толкуется однозначно как подражание образу жизни бывших привилегированных классов. В одной из мизансцен кошка демонстрирует предметный мир своего салона:

А здесь моя гостиная,

Ковры и зеркала.

Купила пианино я

У одного осла.

Весною каждый день я

Беру уроки пенья…

Козел (дожевав цветы):

Бесподобно! Браво, браво!

Право, спели вы на славу!

Спойте что-нибудь опять.

Кошка:

Нет, давайте танцевать…

Я сыграть на пианино

Котильон для вас могу.

Этот же мотив звучит и в поэме Владимира Маяковского «Хорошо» (1927):

До-

      шло

            до поры,

вы-

      хо-

            ди,

                  босы,

вос-

      три

            топоры.

подымай косы.

Чем

      хуже

            моя Нина?!

Ба-

      рыни сами.

Тащь

      в хату

            пианино,

граммофон с часами!

Совсем иные акценты звучат в 1930‑х годах, когда фортепиано входит в предметный мир «политики культурности». Этот музыкальный инструмент, наряду с другими предметами-семиофорами долгосрочной политики нормализации советского уклада через вещи (такими, как абажур, скатерть, репродукция произведения искусства и т. д.), выступал объективированным результатом ее успешности. Однако формирующийся под влиянием новой культурной политики спрос никак не соответствовал товарному предложению.

В 1930‑х годах производство музыкальных инструментов, как и многие другие сегменты экономики, находилось в надире – низшей точке падения. Дефицит инструментов усугублялся их крайне низким качеством. О тяжести положения дел можно составить представление по статье музыканта, жителя Ленинграда, направившего письмо в газету «Известия» в декабре 1934 года под названием «Музыкальные инструменты и культура». Автор письма не стеснялся в выражениях: «Действительно, все, что сейчас выпускается под названием музыкальных инструментов, имеет тот недостаток, что это, прежде всего, не музыкальный инструмент, а скорее материал не специальный и чисто случайный, по толщине неоднороден, инструменты по тону и тембру звука один к другому мало подходят, по отделке и качеству – безобразны <…> не могут быть названы музыкальными инструментами ни со стороны рядовых любителей, ни музыкантов-профессионалов, а тем паче солистов <…> Все сделано по способу – как попало, по принципу – сойдет <…> Инструменты выпускаются без правильной разбивки ладов, не держат тон, тембр, силу звука, недолговечны, сделаны крайне небрежно, грубы по внешнему виду, если фортепиано и баяны еще более-менее соответствуют требованиям, то выпускаемые народные инструменты, в частности, балалайки, страшно взять в руки»12. Для смягчения впечатления автор статьи прибегает к риторическим формулам эпохи: «Страна развивается крайне всесторонне, а главное культурно – требует и создания действительно культурных полноценных музыкальных инструментов»13, что в общем и целом лишь подчеркивало остроту поставленных проблем.

Статья такого содержания была далеко не единственной. У руководящих инстанций имелось немало других резко критических отзывов о производстве музыкальных инструментов. Но она послужила импульсом к внесению изменений в документы, связанные с переформатированием всей системы музыкальной промышленности в СССР, ставшей возможной после радикальных управленческих трансформаций середины 1930‑х годов и учреждения Комитета по делам искусств (1936)14.

До 1930 года производство музыкальных инструментов не имело централизованной управленческой структуры. Контролирующие органы не раз менялись до той поры, когда по приказу ВСНХ РСФСР № 489 от 13 января 1930 года отраслевое Всероссийское объединение по производству и торговле предметами культурных потребностей, физкультуры и спорта (Культурпромобъединение, КПО) в начале октября 1931 года разделилось на два самостоятельных объединения: Учпромобъединение и Государственное Всероссийское республиканское объединение музыкальной промышленности (Музобъединение). Собственно, это объединение и должно было заниматься развитием промышленности, выпускавшей музыкальные инструменты и грампластинки на территории РСФСР. После ликвидации в марте 1932 года ВСНХ РСФСР Музобъединение и все его предприятия перешли в ведение Наркомата легкой промышленности РСФСР. Через несколько месяцев на основании постановления СНК РСФСР № 952 от 20 сентября 1932 года Музобъединение было вновь реорганизовано и разделено на два самостоятельных треста: Музтрест (Ленинград) и Грампласттрест (Москва)15. В дальнейшем советский музпром еще не раз менял свою ведомственную принадлежность.

Граммофоны и грампластинки в первые десятилетия советской истории тоже относили к музыкальным инструментам. В частности, в постановлении ЦК ВКП(б) от 15 августа 1933 года «О состояниях и мерах по улучшению производства граммофонов, граммофонных пластинок и музыкальных инструментов» утверждалось: «Улучшение материального положения и огромный культурный рост широких масс трудящихся СССР предъявляют все растущий спрос на музыкальные инструменты и, в частности, на граммофоны (и граммофонные пластинки), как инструмент наиболее доступный массам трудящихся»16.

По этому постановлению производство средств звуковоспроизведения (граммофонов и грампластинок) передавалось в ведение Наркомата тяжелой промышленности, а производство музыкальных инструментов оставалось за Наркоматом легкой промышленности и промкооперацией. К 1937 году планировалось довести производство клавишных музыкальных инструментов до 28 тысяч, струнных – до 2135 тысяч, духовых медных – до 55 тысяч, духовых деревянных – до 30 тысяч, гармоней – до 250 тысяч17.

Созданный Комитет по делам искусств (КПДИ) и действовавшее в его составе Главное управление музыкальных учреждений в 1936 году несколько раз возвращались к теме производства музыкальных инструментов, поскольку запланированные показатели второй пятилетки не выполнялись. В 1935 году план по производству роялей и пианино