Филипп Красивый и его сыновья. Франция в конце XIII — начале XIV века - Шарль-Виктор Ланглуа Страница 25

это, но дай Бог, чтобы здесь соблюли обычай сарацин, которые отрубают голову порочному человеку, раскалывая ее посредине». — «Вспомните, — бросил один из комиссаров, не отвечая на эту реплику, — что упорствующих римская церковь передает светской руке». Моле, у которого аргументы кончились, посмотрел в глубь зала. Он заметил там рыцаря французского короля — Гильома де Плезиана, помощника Ногаре, явившегося сюда без согласия комиссаров, чтобы держать под контролем их расследование и добычу своего господина. Моле попросил его о беседе с глазу на глаз. «Вы знаете, как я вас люблю! — сказал Гильом. — Мы оба рыцари. Я не хочу, чтобы вы безрассудно погубили себя». И нерешительный тамплиер, обманутый этими лживыми заверениями, ответил: «Я хорошо понимаю, что, не подумав, мог бы оказаться в опасности». После этого он попросил комиссию об отсрочке на двенадцать дней. Комиссары с удовольствием предоставили бы и больший срок, убежденные, что чем больше времени будет у людей короля на то, чтобы обработать узника, тем верней эти люди подавят его волю.

Он соглашается не «защищать орден»

Через несколько дней великий магистр вновь предстал перед следователями, почти сломленный. Для начала он поблагодарил комиссию за отсрочку, которую она ему предоставила. После этого ему вновь задали вопрос: «Вы хотите защищать орден?» — «Я, — сказал он, — бедный неграмотный рыцарь. В одном из апостольских посланий, зачитанных мне на днях, я услышал, что государь папа намерен судить меня, вместе с несколькими сановниками ордена, собственным судом. В том состоянии, в каком я нахожусь, я предпочитаю воздержаться. Я явлюсь пред лицом папы, когда папе будет угодно. Но прошу вас сообщить ему, что, будучи смертным и уверенным только в настоящем мгновении, я желал бы, чтобы он соблаговолил выслушать меня как можно скорей. Только тогда я скажу то, что мог бы сказать ради чести Христа и церкви». Казалось, этот ответ значит, что все закончено; но, когда великий магистр уже уходил, он вдруг не выдержал — остановился и повернулся к суду: «Тем не менее, чтобы очистить совесть, хочу сказать об ордене три вещи: во-первых, я не знаю религии [ордена], где капеллы и церкви были бы украшены прекрасней, чем в ордене Храма; разве что в соборах происходят более богатые богослужения. Во-вторых, я не знаю религии, где щедрей бы подавали милостыню, ибо во всех домах ордена ее подают трижды в неделю любому, кто попросит. В-третьих, нет людей, проливших столько крови за христианскую веру, сколько ее пролили тамплиеры, и которых бы более страшились неверные. При Мансуре граф д'Артуа поставил тамплиеров в авангард и положился на них». — Тут его прервали: «Все это никак не служит спасению, если нет веры». — «Это правда, — сказал Моле, — но я верую в Бога, в Бога в трех лицах, признаю всю католическую веру, unus Deus, una fides, una ecclesia [один Бог, одна вера, одна церковь (лат.)]. Я верю, что душа будет отделена от тела, что злого отличат от доброго и что мы узнаем всю истину о том, что происходит здесь». Тут уже бесцеремонно взял слово Гильом де Ногаре, канцлер короля, находившийся в зале: «В хрониках, находящихся в Сен-Дени, — сказал он, — написано, что во времена Саладина, султана Вавилонского, магистр ордена Храма принес оммаж означенному Саладину и что тот же султан, узнав о великом поражении людей Храма, во всеуслышание сказал: это произошло в наказание им за постыдный порок и за нарушение закона». Странный документ, выявляющий духовный облик того, кто им пользуется! Моле был ошеломлен: «Я никогда не слышал о таком, — ответил он. — Я только знаю, что, когда я был за морем, при магистре брате Гильоме де Божё, я и несколько тамплиеров, молодые и жаждавшие подвигов, роптали на магистра, потому что он заключил с султаном перемирие. Но потом мы вполне поняли, что он не мог поступить иначе». Поскольку заседание бессмысленно затянулось, Моле прервал его, смиренно попросив комиссаров позволить ему выслушать мессу и пообщаться со своими капелланами.

Такое разрешение было ему дано. Его похвалили за благочестие.

Есть и еще несколько показаний, столь же интересных, как и эти. Когда мы читаем материалы «процесса», перед нашими глазами проходят самые разные люди: простаки, осторожные, краснобаи, трусы, искренние, экзальтированные. Заметно, как несчастные трепещут, лгут, прибегают к жалким уловкам или откровенно негодуют, заливаются слезами.

Понсар де Жизи

Самые наивные, не замечая за спинами комиссаров Ногаре или Плезиана, стороживших их, полагали, что пришло время для откровенности. К таким принадлежал брат Понсар де Жизи. В порыве доверчивости он заявил: то, что признал он сам и другие братья перед инквизиторами, было ложью, которую их заставили произнести. «Вас пытали?» — «Да, три месяца до моего признания мне связывали руки за спиной так крепко, что кровь выступала из-под ногтей, и опускали меня в ров, привязав к веревке. Если меня еще подвергнут подобным пыткам, я отрекусь от всего, что говорю сейчас, я скажу все, что захотят. Я готов терпеть мучения, лишь бы они были недолгими; пусть мне отрубят голову, пусть меня сварят во имя ордена, но я не могу выносить затянутые мучения, каким больше двух лет меня подвергали в тюрьме». Здесь, как и на заседаниях с участием Жака де Моле, вмешался человек короля; он зачитал донос на орден Храма, когда-то написанный тем же Понсаром де Жизи по собственной воле. «Признаю, — сказал обвиняемый, — я написал эту записку; но в тот день я был возмущен орденом, меня оскорбил казначей Храма». Уходя, он воскликнул: «Я очень боюсь, что мне ухудшат условия заключения, потому что я желаю защищать орден».

«Защитники» ордена

Ту же позицию, что и он, заняли сотни тамплиеров, но еще более мужественно и чаще всего без громких фраз: «Я хочу защищать орден; я не знаю о нем ничего дурного». К 28 марта 1310 г. защитниками Храма стали 546 тамплиеров, интернированных в Париже. Чтобы они назначили уполномоченных, комиссия с 31 марта 1310 г. разослала своих нотариев в каждый дом, где их держали в заключении: в дом Гильома де ла Юша, на улицу Ле-Марше-Палю, в Тампль, во дворец графа Савойского, в аббатство Сент-Женевьев, в аббатство Сен-Маглуар и т. д. Все узники, по свидетельству нотариев, вновь заявили о невиновности своего ордена. Некоторые подали длинные прошения, личные, коллективные. Брат Эли Эмери вручил писцам из комиссии, попросив исправить варваризмы, гомелию, начинавшуюся так: «О Мария, звезда моря, приведи нас в порт спасения!» — отрывки из требника и литаний, записанные беднягой в часы тревог. Записка, представленная 3 апреля комиссарам Жаном Монреальским от