Земля Донская. От Ростова-на-Дону до Азова - Юрий Павлович Супруненко Страница 16

Пресвятой Богородицы, на месте, где когда-то стоял монумент царю-Освободителю Александру II). Или, наоборот, осудить его же за «приспособленчество» (ну, можно назвать это полегче – «конформизмом»). Но, опять же, если вести спор, то объективности ради надо признать заслугу Туптало-Ростовского: около двадцати лет потратил он на основной труд своей жизни, «Четьи Минеи», один из своеобразнейших источников по истории Руси.

Конечно, было больше оснований возмущаться тем, что столетие города ростовчане в своё время проспали… А если говорить поточнее, поконкретнее, всё произошло из-за того, что они, уподобившись пошехонцам, документы по истории края продали на обертки для селедок, а потом продолжали спорить, от чего вести ростовское летоисчисление – со времени основания Темерницкой таможни в 1749 году, с возникновения крепости Димитрия Ростовского в 1761 году или с царского указа 1806 года, где впервые город был назван Ростовом.

Итак, в 1761 году на это место была перенесена с низовьев Дона крепость Св. Анны. Кому-то не импонировало имя женщины, и эта крепость была названа по церкви именем другого святого, Димитрия Ростовского. Этот епископ жил в начале XVIII века в старинном городе на озере Неро, упоминаемом в русских летописях 862 года центром Северо-Восточной Руси – Ростове Великом, позже ставшем Ростовом-Ярославским. По городу и епископ, причисленный православной церковью к святым, получил свое имя. А само название толкуется от древнерусского личного имени Рост.

Словом, растущую при крепости на Дону слободу нарекли Ростовом, а к 1796 году она пошла в такой рост, что обрела статус города. Но для отличия нового, «молодого» Ростова от его старшего тезки к его названию добавили «свидетельство» о месте рождения – на Дону.

Значительный центр торговли, промышленности, пересечения путей сообщения разросся до того, что в обиходе, шутя, его стали величать «южнороссийским Чикаго». И в этом был намек не только на капиталистическую мощь, но и на репутацию криминальной столицы Юга России.

Святой Димитрий Ростовский. Икона

Так в новое время появилось у города Ростова ещё одно, понятно, неофициальное прозвище – Ростов-папа… Издавна на островах, затерявшихся в донских камышах, могли легко прятаться всякого рода беглецы и мошенники. Да и в городе действовал либеральный порядок – здесь разрешалось селиться «инородцам». Возникли Нахаловка и другие подобные районы, где отсиживались бежавшие от правосудия. Для жуликов, воров, уркаганов Ростов стал «папой». Шла специализация: «скамеечники» занимались конокрадством, «клюквенники» воровали в церквях, «хапушники» вырывали что-либо из рук зазевавшихся, «домушники» шастали по квартирам и т. д. Изысканно одетые соратники легендарной Соньки Золотой Ручки практиковали по дорогим номерам гостиниц. Говорили, что ростовские «специалисты» могли вытащить в оконную форточку концертный рояль. Были среди них герои своего времени, которые могли заявить на суде: «Ежели я совершил кражу хоть у одного честного человека, приговорите меня к расстрелу!»

Ростов – жесткий город, он окутан криминальным флером, и отношение к бандитам там особенное, не как в других городах, скажем так, более снисходительное. Тот же продюсер и режиссер телевизионного фильма «Однажды в Ростове» (о Новочеркасской трагедии 1962 года) Сергей Жигунов, сам выходец из города на Дону, признавался, что вырос в четырехэтажном доме, состоящем из четырех подъездов; так вот, все мальчишки его возраста отсидели в тюрьме – кто за грабеж, кто за хулиганство, кто за мелкую кражу… Преступники, хоть и не были народными героями, робин гудами, но все же пользовались определенной популярностью. И неудивительно, что в такой обстановке появилась банда Толстопятовых, прозванных в народе «фантомасами» за то, что они выходили «на дело» в масках, представляющих собой надетые на лицо женские чулки.

Для такого оживленного города, как Ростов-на-Дону, перекрестка торговых путей и миграций народов, была характерна общительность людей, шутливость тона в разговоре. Саня Солженицын записывал в блокнот услышанные меткие слова, пересказывал смешные истории и анекдоты с подходящим для рассказа национальным акцентом.

Национальное многоцветье сосуществовало наравне с различными верами и религиями. В этом «русском Чикаго», в одном из самых оживленных портов империи, уживались русские и армяне, украинцы и греки, татары и молдаване. Утрясались и уваривались, как во всяком большом городском космополитическом кипящем котле. Правда, «закладка» в этот котел производилась в определенной пропорции: при двух молельнях, одной мечети, двух синагогах, одном костеле насчитывалось больше дюжины православных церквей.

Трудно сказать, как часто, и заходили ли вообще, юные ростовчане в местные божьи храмы. Но малышами туда они попадали с матерями нередко.

Но, пожалуй, самой большой достопримечательностью по тем временам были в этом «азовском Ливерпуле», «кабак-городе», как назвал его один путешествующий литератор, «малины», шалманы, притоны и всякие другие сборы и собрания воров, беспризорников, блатных и разного рода правонарушителей. Почти все, так или иначе, соприкасались с ними. Вот объявление, задержавшееся в одной из почтовых контор: «Просим публику следить за своими карманами!» Впрочем, и без предупреждения горожане держали ухо востро.

Шло знакомство и общение через блатной жаргон, фольклор и литературу. Бабель, Микитенко, Леонов и целая плеяда писателей «специализировались» на модной теме перековки урок и воров. Романтизировали своих отпетых земляков одесские барды во главе с Утёсовым и К°. Ростовчане метали покрупнее и метили повыше. (Начинающие здесь Фадеев и Ставский выбились в первые руководители Союза писателей в Москве, а вспоенный Доном Шолохов определился в классики; из этой языковой среды вышел и Солженицын.)

Но с литературой соприкасалось не так уж много. По всем законам истмата, прежде чем заниматься искусством, надо было прикрывать наготу и что-то есть. А наступившие тридцатые годы выдались не из лучших в истории. Опять, как в начале двадцатых, поджал голод, пошли пром- и продкарточки, неимоверные очереди, блаты, комбинирования, ухищрения. Одним из популярнейших героев стал Остап Бендер (одесситы дали фору!).

Южные портовые города издавна были прибежищем моряков, бродяг, романтиков, да и просто непосед с авантюрно-плутовскими наклонностями. А уж голь да плутовня на выдумки хитра. Причем на базе амбициозного пижонства, артистизма. Даже в ругательствах, перебранках. Лучше если они не будут оскорбительны, смертельно обидны, во избежание полного разрыва, драки, а то и поножовщины.

Но если был Ростов-папа, то не обошлось и без «мамы». Таковой слыла Одесса, дававшая теплый приют ворам великой страны. И если одесские заносились и не в меру похвалялись, то ростовские ставили их на место: «Может быть, Одесса ворам и мама, но тогда Ростов-папа – вашу маму…» Словом, имеет в виду и одерживает верх. Так определилась невенчанная пара городов. А в покрытой лагерями стране советская власть натравляла «социально близких» урок и воров на «врагов народа»…

Памятник М. Шолохову на набережной Дона

Шло беспримерное «перевоспитание» трудом заключенных на архипелаге ГУЛАГ. Блатные песни пользовались большой популярностью.

Новогород и Киев,

Ростов и Суздаль

Соизволяют

Тешиться всласть.

Молодости – буйство.

Старости – власть.

С. Наровчатов

Ростовский блатной мир ещё напомнит о себе многим писателям, и Солженицыну в том числе…

В 1994 году А.И. Солженицын посетил Ростов и места в нём, связанные с его юностью. В частности, живописную (как ныне, так и в былые времена) бульварную улицу Пушкинскую, где у него зародился замысел многотомной эпопеи «Красное колесо». Побывал он и в Донской публичной библиотеке с выступлением, оставив свой автограф в книге отзывов почётных гостей (так же как и его соратник, издатель солженицынских книг на Западе, можно сказать, близкий друг писателя, директор парижского издательства «ИМКА-Пресс» Никита Струве).