Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг Страница 15

рис. 13. Драхма из Айноса; на реверсе: культовое изображение Гермеса Перферая на троне (IV век до н. э.)

В рассказах, подобных этому, мы находим некоторые из наиболее типичных способов, которыми живые силы приписываются рудиментарным и неоформленным образам. Baitulia наделяются божественным и одушевляются им. Однажды помазанные, они даже творят чудеса для своих просителей. Bretades служат культовыми изображениями, священными местами обитания определенных богов. Одновременно они и empsychoi.[17] Они способны двигаться; их можно сковать цепями; и они способны причинить вред, особенно если их взгляд упадет на кого-то в неподходящее время или по неподходящему поводу. Даже эти примитивные и почти лишенные (а то и вовсе лишенные) формы объекты демонстрируют два основных атрибута жизни: подвижность и зрение. Считается, что конечности – обозначенные или просто воображаемые – способны двигаться; глаза сверкают намеком на божественную реальность и божественную угрозу.17

Урок, таким образом, состоит в том, чтобы должным образом оценить эмоциональную силу форм, которые напоминают формы человека или животного лишь смутно – скажем, только и исключительно общими очертаниями цилиндра или вертикального прямоугольника – и связывать это понимание с сообщениями о приписываемой силе. Вопрос о том, проистекают ли такие атрибуты из веры в древесных божеств, здесь не обсуждается.18 Проблема заключается в следующем вопросе: что такого есть в историческом восприятии, что заставляет людей говорить о происхождении изображений таким образом?

Самые ранние греческие культовые статуи, которые по праву можно назвать статуями в общепринятом современном смысле, были известны как xoana. Судя по всему, они были сделаны из дерева, хотя, возможно, изредка бывали каменными. Термин, по-видимому, довольно общий; лишь иногда он, кажется, был синонимом kolossos. Сохранившихся до наших дней xoana нет, хотя несколько изображений на монетах и на росписях ваз дают нам некоторое представление о том, как, должно быть, выглядели самые ранние из них: обтесанные в виде доски бревна, иногда увенчанные скульптурной головой божества, которое они, как предполагалось, изображали (рис. 13).19 На других, по-видимому, были вырезаны линии, обозначающие конечности, но кисти и стопы на самом деле не отделялись от туловища. Эти идолы были большими и монолитными, тем более внушительными из-за кажущейся изолированности головы (именно этим головам, что немаловажно, уделяется наибольшее внимание ученых).20 Самые ранние из них, вероятно, были без рук, без ног и без глаз – acheiras, apodas, aommatous, как говорится в сравнительно позднем источнике.21 Их примитивность, вероятно, точнее передается словами «безрукие», «безногие» и «безглазые».22

Как и baitulia, xoana считались упавшими с небес, и это убеждение вполне может лежать в основе представления о том, что они наделены божественными силами. Но в равной степени может быть и так, что такому взгляду способствовали их внешний вид и обстановка. Они кажутся архаичными и строгими, и подобные качества делают их настолько притягательными, что мы называем их божественными. Эту проблему емко выражает Павсаний в своем кратком сообщении о происхождении конкретной культовой статуи. В десятой книге своего «Описания Эллады» он рассказывает о неких рыбаках из Мефимны на Лесбосе, которые поймали в свои сети голову, вырезанную из оливкового дерева. «Черты лица этой головы[18], – вспоминает он, – носили на себе нечто божественное» – даже несмотря на то, что (или, возможно, потому, что) это божественное было «иноземным, необычным для греческих божеств»23. Почему, спрашиваем мы себя, объект наводил на мысль «о чем-то божественном»? Из-за его случайного открытия (таким образом, связывающего его, сознательно или подсознательно, с изображениями, чудесным образом упавшими с небес) или из-за его необычного внешнего вида? Решение мефимнейцев может показаться удивительным, но оно не было полностью непредсказуемым: «Тогда мефимнейцы обратились к Пифии с вопросом, кому из богов или героев принадлежит это изображение (eikōn). Она же ответила им, чтобы они чтили его как Диониса Фаллена. Поэтому мефимнейцы оставили это деревянное изображение, добытое ими из моря, у себя и чтут его жертвами и молитвами»24. Это приводит к вопросу, который может показаться совершенно новым: вопросу об именовании. Но это не так ново, как кажется, поскольку вполне возможно, что кто-то захочет увязать присвоение имени с освящением, а затем сделать вывод: только потому, что статуя названа богом или освящена как культовая, она обладает сверхъестественными качествами божества. Таким образом, проблема приобретает третий элемент. Является ли статуя божественной, потому что кажется, будто она спустилась с небес, потому что она выглядит почтенной и, следовательно, божественной, или потому, что она названа божеством?

Третью возможность можно отбросить, поскольку – как следует из самого повествования Павсания – объект должен обладать потенциалом божественного присутствия еще до того, как ему присвоят имя или освятят его. Присвоение имени или освящение, как мы увидим, может заставить объект работать, но сначала должно быть, по крайней мере, что-то, указывающее на его божественность. И таким образом, мы остаемся с другими элементами: случайным открытием и формой. Одни камни мы выбрасываем на берегу, другие собираем, а третьи даже бережем. Ничто не могло помешать мефимнийским рыбакам выбросить предмет, который они нашли в своих сетях, но он был похож на бога. По крайней мере, в их случае форма предписывала почитание, оказываемое богу, и форма предполагала магическое очарование сверхъестественного.

В древние времена, похоже, никто не сомневался в том, что именно формальный аспект xoana вдохновил на такого рода опознание. Как и несколько других авторов, Порфирий совершенно недвусмысленно утверждал, что, хотя xoana были вырезаны лишь в общих чертах, они считались божественными. Их простота делала их еще более более «величественными» (как уместно сказано в английском переводе 1638 года) и божественными.25 Но тот кто решит, что Порфирий сделал это заявление только для того, чтобы показать ретроградную религиозность древних греков (которые были настолько склонны к обожествлению, что могли поклоняться даже бревнам), будет неправ. Его следующее предложение опровергает эту возможность: другие статуи, «хотя и вырезаны с более утонченным искусством и хотя достойны восхищения, дают меньшее представление об их божественности»26. Короче говоря, кажется, что существует прямая корреляция между силой архаики и имманентностью божественности. Изображение привлекает внимание своей архаичной формой. Мы не можем точно сказать почему, и оттого оно становится еще более подходящим вместилищем божественного.

Конечно, к тому времени, когда писал Порфирий, было много тех, кто признавал архаику как категорию, и неудивительно, что можно найти комментарии о благоговении, внушаемом ею. (Сам Порфирий отмечал, что древнейшие жертвенные сосуды считались более божественными из-за их простого материала и простоты их изготовления.) Но