Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская Страница 13

Показания приказчика Петра Черторыльского, очевидно, были сразу доложены императрице. Когда же в 1765 г. за Петра Васильевича Салтыкова вступился его тезка и родственник генерал-фельдмаршал и кавалер граф Петр Семенович Салтыков, Екатерина собственноручно подписала приговор, который гласил:

«1) доносчика <...> Петра Черторыльскаго ничем не наказывать, но буде он годен, то написать в салдаты, а буде негоден в салдаты, то со всею его семьею и скарбом перевесть в Оренбург на поселение, снабдив на дорогу и на завод деньгами по благоустроению вашему, ибо донос его во многом, как по делу видно, нашолся праведным; <...>

3) волшебницу женку Аграфену и с мужем ея повелеть Путиловской воеводской и Белгородской губернской канцеляриям, как возможно, сыскавать, а по сыску наказать ее жестоко, дабы она впредь несбыточным обманством простых людей не соблажняла и нелепыми баснями в ужас не приводила;

4) арестанту Петру Салтыкову нашим указом объявить, чтоб он, чувствуя в преступлениях своих угрызения в совести, жил тихо и спокойно, прося Бога о прощении грехов своих, а не прибегал бы снову к таковым богопротивным и недействительным способам, каково безпутное той бабы волшебство, естли ж впредь какой и в чем-нибудь откроется на него донос, то, подвергнувшись он вновь Нашему гневу, будет, конечно, отослан в монастырь в самый дальнейший край Нашей империи{131}.

5) в место прежнего у него караула послать к нему <...> достойнаго унтер-афицера и такое ж число салдат <...>, чтоб они, содержав его строгее, от неистовых удерживали поступок» (Ч. 2, л. 24об. — 25).

Екатерининский приговор по делу Салтыкова заметно отличался от приговора времен императрицы Елизаветы Петровны, но и этот приговор продемонстрировал, что отношение власти к «суевериям» и магическим практикам не определилось и в 1760-е гг. В духе идей Просвещения волшебство в приговоре объявлено «недейственным», «безпутным», «несбыточным обманством», соблазном «простых людей» и «нелепыми баснями». Как и ее предшественники, Екатерина называет занятие волшебством «богопротивным», требующим «прощения грехов», отдавая, таким образом, дань церковноучительной традиции. Приговор не прекратил и практики преследования за колдовство: участвовавшие в «несбыточном обманстве» были наказаны кнутом, плетьми, ссылкой или отправкой в солдаты, а Салтыков — усилением охраны «воинской командой».

Случай с «волшебством» Салтыкова столкнул полярные культуры придворной элиты и «масс». Но и противоположности сходятся: как оказалось, «массовые» магические верования и медицинские практики, принадлежавшие архаичной традиционной культуре, находили своих приверженцев под сенью дворцов, благополучно уживаясь со светскостью и европеизацией. Пропасть, разделившая в XVIII в. культуру аристократической придворной элиты и культуру традиционную, не была непреодолимой, хотя возможные встречи и столкновения этих культур приобретали порой весьма причудливые очертания.

Насколько в случае с камергером Петром Салтыковым соединились общие и особенные черты религиозности и магических верований его эпохи, покажут материалы других «колдовских процессов» XVIII в. Дело Салтыкова станет для нас своеобразным ключом к осмыслению и раскрытию вопросов взаимопроникновения христианского и магического, влияния религиозных воззрений на политическое и социальное сознание, частную жизнь, поведенческие стереотипы и самоощущение личности.

Глава 3

Ворожба в России XVIII в.

По делу Салтыкова в волшебстве обвинили по меньшей мере восемь человек разных чинов. Сколько же человек, каких чинов, социальных и этнических групп предстало в России по всем обвинениям в волшебстве, мы никогда не узнаем. Любые подсчеты и сопоставления по социальному или гендерному признаку всегда будут вызывать и недоумение, и справедливую критику{132}. Во-первых, никакие подсчеты не могут учесть всех, кто привлекался к следствию местными светскими и духовными учреждениями{133}; во-вторых, подсчеты оказываются произвольными по причине неудовлетворительной сохранности многих архивных фондов; в-третьих, к следствию всегда привлекалась лишь малая толика тех, кто пользовался магическими средствами и верил в их силу{134}.

Даже в случае с Петром Васильевичем Салтыковым, когда Тайная канцелярия приложила максимум усилий, чтобы найти всех причастных к магическим практикам камергера, и когда большинство привлеченных к следствию вслед за самим Салтыковым дали пространные показания, как минимум трех крестьян и двух крестьянок сыскать и допросить не удалось. Зато дело Салтыкова показало, что как в русских и в украинских деревнях, так в Москве и Петербурге нанять «профессионального» волшебника и ворожея не составляло значительного труда. Тем более легко было найти человека, верившего в магическую силу заговора, талисмана, оберега, чар...

В документах Синода 1746 г. сохранилось дело об обнаружении «заговорных писем» в пожитках крестьян Двинского уезда Архангельской губернии, прибывших на работы в столицу. Изначально обыск был произведен по доносу о воровстве, а не о магических практиках; обыскивали пожитки крестьян, живших в одном строении на Васильевском острове в Санкт-Петербурге (к сожалению, точное число обитателей этого строения неизвестно); многие из этих крестьян, вероятно, были неграмотны, и тем не менее у пятерых обнаружили списки магических заговоров{135}.

О распространении суеверий в армии, кроме известных нам следственных дел двух десятков солдат и солдатских женок, свидетельствует общее доношение первого иеромонаха флота Маркела Родышевского, датированное 10 октября 1721 г., в котором глава флотского духовенства испрашивал дозволения отбирать у морских и сухопутных офицеров и солдат «суеверные книжицы, творящие тщету христианскому спасению»{136}. Едва ли здесь речь шла о единичных находках подобных «книжиц»!

Вероятно, более полный материал о распространении магических практик на местах могли бы дать донесения епархиальных архиереев, поступавшие в Синод дважды в год в соответствии с указом 1737 г. Однако, как уже отмечалось, эти доношения приходили нерегулярно, являли собой по большей части отписки, слабо отражающие состояние дел{137}. Суздальский епископ Порфирий в ноябре 1754 г. сетовал: «А в епархии моей по данным из монастырей и от старост поповских и из духовных правлений доношениям, хотя никаких суеверий прошлаго 1751 от июня по генварь месяц 1752 года не показано, обаче крайнейше в худом (как усматриваю) по большей части находится состоянии». Положение дел, описанное Порфирием, даже со скидкой на риторический запал иерарха весьма показательно: «Множайшие вдалися волшебствам, чарованиям, колдунствам, обаяниям, что едва каковы дом во граде и в окрестных селех обрестися может, в котором бы от таковаго сатанинского действа плачевных не было случаев...», а в духовном суде «ни изследовать о том, ни изыскивать