Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис Страница 12

Кроме христианского Писания, на св. Августина и других отцов церкви влияние оказывали современные им языческие представления и иудейское учение. Они были знакомы со стоическим идеалом подчинения секса разуму и знали высказывания Плиния Младшего (ок. 61–113 гг. н. э.) и других о том, что половые сношения даже в браке приемлемы с точки зрения морали только в том случае, если имеют целью деторождение (что подразумевает неприятие контрацепции). Филон Александрийский, иудейский философ из диаспоры I в. н. э., осуждал плотскую страсть и мужей, нарушавших целомудрие хотя бы и с женами[93].

Изучая взгляды своих предшественников на социальную и правовую ситуацию и моральную атмосферу в Римской империи, где процветали прелюбодеяния, проституция и разврат, св. Августин твердо и последовательно выступал против подобных явлений, бичуя аморальность. Теологически такое обличение не представляло сложности. Значительно сложнее обстояло дело с сексуальными отношениями в браке. Книга Бытия откровенно советовала: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 9.1). Но с эпохи создания книги Бытия, автор которой видел перед собой молодой, только что возникший мир, ждущий насельников, времена изменились. В V в. св. Августин видел старый, умирающий мир, ожидающий Судного дня. Поэтому он пришел к выводу: «Теперь нет той нужды в деторождении, какая была раньше»[94].

Тем не менее Августин отказался присоединиться к еретикам-манихеям, которые прямолинейно утверждали, что даже деторождение не может быть благой целью брака. Этим утверждением, полагал св. Августин, манихеи «превращают свадебное ложе в публичный дом»[95]. Более привлекательным было отношение философов-стоиков, искавших во всем золотую середину; оно нашло отражение в посланиях св. Павла: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Коринф. 7.IV–5). Секс в браке нашел, таким образом, второе оправдание: отвращение от греха. Если неженатые или вдовые «не могут воздержаться, пусть вступают в брак, ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Коринф. 7.9).

Развивая тему умеренности, отцы церкви рекомендовали жить малыми, а не большими семьями, практиковать воздержание во время Великого Поста и церковных праздников и, насколько возможно, обоим полам сохранять целомудрие. Один из отцов церкви, св. Иероним, позаимствовал шкалу ценностей из притчи Иисуса о семени и оценил девственность в 100, вдовство в 60, семейную жизнь в 30[96].

Тем не менее, Библия без всяких сомнений одобряла брак, и св. Павел, по-видимому, пошел дальше римлян, настаивавших на взаимном согласии супругов: он призывал к супружеской любви (Ефес. 5.24–33): «Как церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил церковь» и «Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа». Подобные чувства, в противоположность холодным представлениям римлян и варваров о браке как решении только сексуальных и имущественных вопросов, вводили в жизнь более возвышенные побуждения, идеалистические, даже мистические. Августин делал вывод, что для христианина брак должен рассматриваться как таинство (sacramentum), вечный союз. Он включал три очевидных элемента: веру (fides), потомство (proles) и священные узы (sacramentum), связывающие не только два лица, но два рода — этот принцип не был чужд языческим представлениям, ни римским, ни германским[97]. Как и в традициях обоих народов, в христианской доктрине предусматривалась невозможность браков между родственниками обоих видов, по крови и по браку, для чего запрещался инцест и устанавливались правила экзогамии. В этом отношении церковь подтвердила законы Моисея (Левит 18.6–21, 20.11–12).

Раз брак начал рассматриваться как таинство, то совершенно логичным стало получение свадебного благословения от священнослужителя. Однако долгое время участие священника в брачной церемонии было не обязательным, а факультативным. Оно не считалось важным для признания брака действительным. У визиготов, которые обосновались в Галлии и Испании в V–VI вв., роль священнослужителя подкреплялась угрозой штрафа в сто солидов или сто ударов бича, но во всех других странах церковь очень долго добивалась присутствия Христа на брачной церемонии[98].

Включение брака в число таинств имело несколько последствий. Христианину запрещались полигамия и конкубинат. В соответствии с Евангелием от Матфея (19.6), развод порицался: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». В этом пункте церковь пришла в прямое противоречие с римским правом, которое было кодифицировано в VI в. в Гражданском кодексе Юстиниана и долго продолжало действовать на большей части территории бывшей Римской империи. Константин и его преемники, императоры-христиане пытались ограничить былую свободу развода, но они не делали попыток запретить его. Тем не менее, правовое сознание подверглось воздействию христианских представлений, особенно доктрины о равенстве полов, что для юриспруденции было «плодотворным новшеством»[99].

Св. Августин отверг все разрешенные светским правом причины развода, такие, например, как долгое отсутствие или плен. Он был, по мнению специалиста по каноническому праву Адемара Эсмейна, «мастером, который навел последний глянец на теорию нерасторжимости брака»[100], хотя наиболее полно и четко разъяснил христианские взгляды на этот вопрос другой отец церкви — миланский архиепископ св. Амвросий (340–397): «Не ищите развода, потому что вам не будет позволено жениться во второй раз, пока жива ваша жена… Это грех прелюбодеяния… И не думайте, что искать вашему греху оправдания в законе — несерьезное прегрешение»[101]. Однако церковь относила развод к простительным, а не смертным грехам. Короче говоря, ни церковь, ни римское право не нашли убедительного решения проблемы повторного брака жертвы прелюбодеяния. Это сделало только варварское право, которое ни разу не упоминает о прелюбодеяниях мужчин, но приговаривает к смерти согрешившую жену[102].

Следующее радикальное противоречие с языческими обычаями и верованиями неизбежно проистекало из признания единственным оправданием сексуальных отношений в браке производство потомства. Церковь резко осудила и аборт, и детоубийство, а также, следуя той же логике, контрацепцию, включая циклический метод, рекомендованный Гиппократом и манихеями.

Церковь не только защищала утробные плоды и младенцев от абортов и оставления на произвол судьбы, но и ограждала детей от дурного обращения. Она осуждала практику продажи детей в рабство и обращала внимание верующих на библейские примеры добрых и любящих родителей юного Самуила, Даниила, святых младенцев и Христа-ребенка. В то время как Августин учил, что дети требуют строгой дисциплины, с которой он сам познакомился в римской школе, Лев Великий (папа в 440–461 гг.) заявлял, что «Христос любил детство, учителя смирения, образец невинности, пример безмятежности»[103]. Родительская, как и супружеская любовь была существенной частью церковного вероучения.