О евреях и словах - Амос Оз Страница 10

веры и отступничества, задают более тяжкие вопросы. «Идентичность» — это современная концепция; кризисы идентичности — это новые кризисы. Как только человек вырос из детской уверенности в незыблемости еврейской традиции, вырвался из цепких отеческих объятий традиционного образования, вышел из-под материнской опеки, насквозь пропитанной ритуалами, — его выбросило на берег смятенной современности, со всеми ее вдохновляющими новшествами и невосполнимыми утратами. Так сформировалось поколение, зажатое между старой синагогой и новым огромным миром, между авторитетом и сомнением, между Холокостом и Просвещением. И все эти траектории переплетены с верой и ее крахом. В этот лабиринт попал Хаим-Нахман Бялик, и Исаак Башевис Зингер, и почти все остальные мыслители и писатели из первой великой еврейской плеяды современности.

Один из авторов этой книги — тот, который писатель, — в своей книге о Шмуэле-Йосефе Агноне сказал следующее:

Независимо от различий в талантах, наверное, можно сказать, что травма, трещина в душе Агнона была глубже и болезненнее, чем у них [других писателей]; поэтому его творческое напряжение, мощный поток энергии, глубина его мучений — совсем другого порядка. Боль Агнона и его поколения была злокачественной: неизлечимой, непостижимой, безвыходной. Есть ли Тот, Кто слышит нашу молитву — или нет? Есть ли Правосудие и Судья — или нет? Все поступки наших прародителей — имели они смысл или нет? И если уж на то пошло, имеют ли смысл наши собственные поступки? Имеет ли вообще смысл какой-либо поступок? Что есть грех, и что есть вина, и что есть добродетель? Во всех этих вопросах Агнон не является советчиком или образцом для подражания; он и его герои в ужасе и отчаянии мечутся от одной крайности к другой. Из этого ужаса и отчаяния рождаются великие литературные произведения — отнюдь не только у евреев, но и у других народов, на других языках, в другие времена. И при всей сдержанности, которой пронизан слог Агнона, слог, возникающий «после того, как писатель погрузился в ледяную воду» («Сказание о писце»), при всем его самообладании, маскировке, подавлении чувств, иносказаниях, иронии, а порой даже софистической манере выражаться — при всем этом чуткий читатель различит в его книгах сдавленный крик… открытую рану. Ибо в этом — подлинная основа его творчества.

Агнон остро ощущал грань. «Иногда я стоял среди верующих, иногда — среди вопрошающих», писал он в рассказе «Теила». Конечно, ему следовало бы знать, что некоторые верующие вместе с тем являются и вопрошающими. Но ум Агнона занимали другие вопросы — вопросы новорожденного скептика, теряющего связь со своей религией. Возможно, он чувствовал, что господствующий в его среде ортодоксальный иудаизм утратил тот «вопрошающий» дух, который некогда был присущ Талмуду.

Самые желанные из всех вопросов — межпоколенческие, то есть благодаря которым эстафетная палочка переходит из рук в руки. «Когда спросит тебя твой сын в будущем так: Что (значат) свидетельства и законы и правопорядки, которые заповедал Господь, Бог наш, вам?..» Вот он, ключ ко всему, еврейский философский камень. Это бесценная для педагогов единица памяти, возвращающая каждого к колыбели народа — Книге Исход. Пожалуйста, сын мой, спроси меня.

Обратите внимание: вопрос сына — не просто формальность, рассчитанная на конкретный ответ. Конечно, сын уже принял «Бога нашего», но он (а может, это она) еще не взял на себя то множество обязательств, «которые заповедал Господь… вам», то есть родителям. Еврейским детям всегда разрешалась некоторая доля пытливой непочтительности. Даже по отношению к самым почитаемым текстам. Мы любим их такими, как они есть: и детей, и тексты.

Семя дискуссии заложено в самом процессе чтения. Еврейская философская мысль всегда носила, и носит, характер бурного спора. Мы еще к этому вернемся, а сейчас давайте еще немного углубимся в тему вопросов.

Некоторые формы вопросов являются методами обучения; по принципу работы они не так уж далеки от катехизиса. Есть и другая знаменитая форма, цель которой — служить нуждам общины: таков почти весь жанр респонсов, записей традиционных вопросов-ответов, составляющих повседневную документацию жизни религиозного еврейства. Ребе, кошерна ли эта курица, годится ли она для нашей субботней трапезы?

На еще более высокой ступени учености стоят кушиот, что на талмудическом языке означает «мудреные вопросы»; это проявления интеллектуальной отваги. Самые мудреные из них могли показаться дерзостью на грани богохульства. В особых местах — синагоге, ешиве, доме раввина — люди изучали тексты посредством дискуссии и конкурирующих друг с другом толкований. Талмудические сыновья (биологические или духовные) постоянно состязаются с отцами. Разумеется, речь идет о весьма элитной интеллектуальной родословной. Далеко не каждого приглашали обсуждать — а уж тем более поднимать — «мудреные вопросы». Талмудистов классифицировали в зависимости от того, насколько они достойны войти в эти бескрайние научные дебри. «Пардес», сад учения, — это и акроним, и метафора, обозначающая крутой подъем навстречу логическим трудностям и психологическим опасностям. Углубляясь в сад, человек получал возможность задавать и обдумывать все более сложные вопросы, постигать тайную премудрость, но при этом рисковал потерять рассудок или жизнь в процессе обучения.

А теперь давайте вернемся к детям, поглощающим еду и слова за семейным столом или столпившимся вокруг меламеда в классной комнате. Талмуд установил — а Агада впоследствии популяризовала — некоторые правила семейной дискуссии. Такова была парадигма межпоколенческого общения: молодые задают вопросы, старшие отвечают. Когда мы зачитываем текст Агады за пасхальным столом, вопросы и ответы уже расписаны заранее. Самый младший из присутствующих детей поет «Четыре вопроса», и вся семья отвечает ему. Но обратите внимание: несмотря на свой формальный характер, Агада признает (и рассчитывает на) извечную динамику философского диалога. Эти простые вопросы ребенка за трапезой тоже называются кушиот, подобно хитроумным талмудическим головоломкам.

Еще один излюбленный пасхальный сюжет о любознательных детях — «Четыре сына»: трое из четырех сыновей (мудрый, злой и глупый) по собственной инициативе задают весьма сложные вопросы. Поскольку в образах сыновей представлены ярко выраженные типы интеллекта, их вопросы различаются степенью утонченности и учености, но каждого ждет индивидуальный ответ. Лишь последнего сына, «который не умеет спрашивать», родителю самому приходится вызывать на разговор («ты сам начни объяснять ему»). Несомненно, самый интересный из всех — «злой» сын. «Что это за служение у вас?» — раздраженно бросает он. С современной точки зрения это типичный подросток, по которому не поймешь, что он думает на самом деле. Происходи дело в другой традиционной культуре, юнца бы выпороли. Не то чтобы еврейские отцы никогда не применяли телесных наказаний, но за пасхальным столом «злой сын» получает словесный ответ, хотя и довольно жесткий; это знак того, что родитель