Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова Страница 41

об отдельных революционерах. Публику волновал вопрос о происхождении денег, на которые совершаются покушения. Несмотря на то что благодаря «Процессу Шестнадцати» общество узнало о завещанном «Народной воле» состоянии Д.А. Лизогуба, казалось, что этих денег слишком мало. Существовали разные версии происхождения партийных капиталов: революционеры получили 500 тысяч в наследство от Н.А. Некрасова[710], добыли в Америке посредством кражи или грабежа[711], вымогали у богатых купцов, получали от либералов, собирали по подписке, завлекали в свои ряды людей, получивших наследство, как они это сделали с Н.Е. Сухановым[712], устраивали за границей ложные доносы на своих, чтобы получить премию у русских посольств[713]. Представлению о том, что революционеры располагают огромными суммами, немало способствовали газеты, сообщавшие о найденных у арестованных деньгах, причем называвшиеся суммы все время возрастали. 5 марта 1881 года «Московские ведомости» писали об аресте «злоумышленника» в Измайловском полку, в квартире которого были найдены «огромная сумма денег и девять ящиков динамита», 7 марта «Петербургский листок» называл суммы 30 или 240 тысяч рублей, 10 марта эта сумма возросла до миллиона[714].

Долгое время исполнители террористических актов оставались неизвестны широкой публике. Чуть ли не главой заговора считался продолжавший скрываться за границей Лев Гартман. Скудость знаний об исполнителях покушений приводила порой к курьезам. После покушения 5 февраля 1880 года распространился слух о том, что в Петербурге видели Веру Засулич, которую генерал-адъютант Ф.Ф. Трепов узнал в Большом театре[715], или даже арестовали ее на квартире флотского офицера[716]. В отличие от предыдущих расследований следствие по делу 1 марта 1881 года было наиболее гласным, о каждом произведенном аресте публике сообщал «Правительственный вестник». Тем не менее, несмотря на получаемую официальную информацию, аресты и арестованные обрастали легендами. Так, утверждали, что Н.И. Рысаков был арестован в форме дворника с положенной по закону бляхой[717]. С.Л. Перовская, благодаря молве, рисовалась «дьявольски решительной женщиной», которая «заставляла некоторых своих товарищей расплачиваться самоубийством за проявленное малодушие»[718].

Публика нашла еще одного «злоумышленника» — вел. кн. Константина Николаевича. Молва утверждала, что именно генерал-адмирал является «скрытым корнем заговора»; «мутит», оттого что ему «не добраться никогда до верховной власти»[719]. III отделение получало анонимные предупреждения такого рода: «Оберегайте Царя от происков Константина — бунтари в его руках ширма и орудие для своих целей»[720]. Подозрения усилились, когда выяснилось, что Константин Николаевич единственный не присутствовал на семейном обеде 5 февраля 1880 года. Высказывались предположения, что он был осведомлен о покушении и в случае его успеха «объявил бы себя Императором при содействии флота»[721]. О широте распространения этого слуха свидетельствует запись в дневнике вел. кн. Константина Константиновича: «Говорят, что 4-го числа [февраля 1880 года. — Ю.С.] я был в карауле во дворце, чтобы подготовить взрыв»[722]. После 1 марта 1881 года в Петербурге распространились слухи, что великий князь уличен в сношениях с социалистами и для него приготовлено помещение в Шлиссельбургской крепости[723]. С покушениями связывали и сына генерал-адмирала вел. кн. Николая Константиновича, находившегося с 1874 года под домашним арестом и официально признанного сумасшедшим в связи с похищением фамильных бриллиантов и другими «выходками». Молва, связав этот арест с цареубийством, утверждала: «Николай Константинович арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Говорят, что он скомпрометирован участием в происках нигилистов»[724].

Общество чутко прислушивалось не только к слухам о террористах и их действиях. Не менее угрожающей и загадочной силой представлялся «народ», реакция которого на покушения, и в особенности на цареубийство, составляла предмет постоянных опасений. В.А. Долгоруков получил после цареубийства письмо с подписью «старый земец», автор которого выражал опасение, что пущенные революционерами «вредные слухи», волнующие «массы», «могут легко повести к опасным демонстрациям и стоить жизни сотням неповинных людей. Мужики, не читающие или не понимающие газет, питаются дикими выдумками, не понимая, что враги царя суть враги дворянства и всего народа»[725]. Ожидание катастрофы, инициатором которой выступит спровоцированный террористами «народ», выразилось в распространявшемся в Черниговской губернии слухе о том, что после Пасхи произойдет «резня» помещиков[726]. Очевидно, именно этот страх порождал толки о происходящих то тут, то там народных расправах с лицами, заподозренными в принадлежности к партии «социалистов». Газеты сообщали, что 1 марта в магазине «Нового времени» артельщик «жестоко избил» девушку, сказавшую после взрыва «Слава Богу, наконец-то!»[727], а 4 марта на Невском извозчики и дворники избили «девицу, окутанную в плед, в синих очках, с постриженными волосами»[728]. Под крики «Бей студентов!» «крестьяне» избили господина Б-ова, носившего длинные волосы[729]. Общая обеспокоенность таким положением вещей была выражена в письме читателя в газету «Порядок», описывавшем поведение толпы на месте цареубийства и указывавшем, что в такую минуту «всякий злоумышленник мог бы эксплуатировать возбужденную толпу»[730].

Время покушений «Народной воли» было временем господства слухов, когда было трудно отличить достоверную информацию от выдумок и легенд. Ощущение недостоверности сведений, зыбкости пошатнувшегося порядка сквозит в наблюдениях журналистов и современников. Среди толков и разговоров было «трудно ориентироваться» хотя бы потому, что масса «нелепых» слухов мешалась с «опасениями серьезными»[731]. Хорошо осведомленный о настроениях в Петербурге Б.М. Маркевич писал К.П. Победоносцеву накануне 19 февраля 1880 года: «Настроение здесь такое, что у самого крепкого человека нервы разъёживаются чуть ли не до истерики. Вообще глупая какая-то бабья паника, недоверие и бессилие во всем и ко всему»[732]. Приехавший в Россию Морис Палеолог, несколько драматизируя, писал о впечатлении от русской столицы после 1 марта 1881 года: «Петербург был совершенно терроризирован, — не только покушением, совершенным 1 марта, но еще более слухами о силе и отваге революционеров. На улице можно было встретить лишь запуганных и растерянных людей»[733]. Столица в гипертрофированном виде переживала то, что переживала вся страна. В ней рождались слухи, которые благодаря газетам, письмам, а также личным рассказам путешественников достигали самых отдаленных уголков империи, обрастая по дороге невероятными подробностями. Вышедшая 2 марта на улицу в Ковно Ольга Любатович услышала весть: «Государь убит, Петербург взорван»[734].

Слухи были порождением страха за жизнь и за привычный миропорядок. Человек, прислушивавшийся к городским толкам, опасался всего: ходить по улицам, по которым ездит император, жить в казарме, хранить деньги в Государственном банке. Любой — дворник с бляхой, человек в военном мундире, сам генерал-адъютант И.В. Гурко — мог оказаться переодетым «социалистом». Опасение оказаться среди случайных жертв, как это случилось с нижними чинами л. —