Гены, эгоизм и сила сотрудничества: Эволюция как командная игра - Джонатан Силвертаун Страница 12

Отложения под утесом раскопали на 10-метровую глубину, и стало очевидно, что люди охотились здесь в течение 6000 лет, вплоть до середины XIX века. В Хед-Смэшд-Ин было убито (предположительно) до 100 000 животных. Каждый крупный бизон – это 400 кг мяса, а также шкура, кости и другие ценные части. Коренные американцы, первыми освоившие это место, явно выбирали его очень тщательно: перед обрывом ландшафт имеет естественные и искусственные особенности, идеально подходящие, чтобы гнать стада навстречу гибели[79].

В 4 км за утесом находится обширная 10-километровая естественная впадина – своего рода сборный пункт. В эту котловину бизонов старательно загоняли члены племени, которые укрывались за длинными направляющими линиями из камней, сложенных пирамидами. Одна такая загонная линия, сооруженная племенем атабасков, тянулась на 50 км[80]. Как только стадо оказывалось в котловине, молодые охотники, наряженные для маскировки в бизоньи или волчьи шкуры, завлекали животных и гнали к обрыву. Дополнительные загонные линии, за которыми прятались другие участники охоты, заставляли бизонов двигаться из точки сбора прямиком к скалистому обрыву. Загонщикам требовались осторожность и слаженность действий: нужно было оставаться незамеченными, пока стадо не окажется в нужном месте, иначе бизоны могли направиться не туда. Исполинские животные, загнанные в угол, в любой момент могли броситься на своих мучителей и боднуть рогами. Никто не хотел оказаться нанизанным на рога – даже в предвкушении сытного ужина.

Кочевые индейские племена перемещались группами примерно по 70 человек, но, если планировалась большая охота, они собирались сотнями и даже тысячами. Требовалось огромное число людей всех возрастов – не только для того, чтобы выстраивать и поддерживать в порядке загонные линии и сооружать укрытия из ветвей вокруг груд камней, но и для того, чтобы непосредственно гнать животных. После того как бизоны падали с утеса, начинался хаос: животные бились в предсмертных судорогах, повсюду была кровь. Во время раскопок на месте охоты были обнаружены 5000 наконечников стрел – видимо, раненых животных добивали из луков, с безопасного расстояния. Затем каменными орудиями свежевали и разделывали туши, снимали мясо с костей, удаляли сухожилия. Добычу надо было собрать как можно скорее, пока трупы не начали разлагаться. Все это время рядом выли волки, жаждущие урвать кусок добычи, а в небе кружили орлы.

Масштабная коллективная заготовка мяса, которую практиковали в Хед-Смэшд-Ин, по-видимому, типична для всех обитаемых континентов, где кочевые охотники-собиратели сотрудничали друг с другом, объединяясь в большие группы[81]. Это совершенно не вписывается в сценарии, предлагаемые гипотезой большой ошибки, и наводит на мысль о совсем другой форме сотрудничества – взаимозависимости. Согласно гипотезе взаимозависимости, приспособленность каждого члена группы в значительной степени зависит от помощи со стороны других[82]. Для охоты на крупную дичь необходима слаженная работа, зато в награду получаешь такое количество мяса и материальных ресурсов, какое одинокому охотнику и не снилось. Трофеи, добытые в ходе совместной охоты, доказывают, что просоциальность – вовсе не ошибка эволюции. Когда в результате сотрудничества получаешь изобилие скоропортящейся пищи, делиться добычей со всеми, включая незнакомцев, – малозатратный способ наладить отношения, на которые впоследствии можно положиться. Не потому ли мы так охотно угощаем чужаков (чего почти не делают другие животные)?

Если взаимозависимость, связанная с совместным выращиванием потомства и охотой, – эволюционная основа просоциальности, значит, она древнее, чем сам вид Homo sapiens. Мы можем быть в этом уверены: ведь Homo erectus вышел на сцену раньше нас. Этот вид, возникший 1,8 миллиона лет назад, тоже был родом из Африки и, подобно нам, мигрировал с родного континента, расселившись далеко на восток вплоть до Китая. Где бы ни находили ископаемые стоянки этого нашего предка, они усеяны костями слонов: стоило Homo erectus появиться на новом месте, как местные слоны вскоре исчезали[83]. Нашим предкам слоновий стейк был милее всего на свете. Но убить животное размером со слона гоминиды могли лишь при объединении усилий. И, как мы уже знаем, в награду они получали шведский стол, ломившийся от мяса.

Изобилие пищи, обеспечиваемое совместной охотой, – это пример того, что экономисты называют «общественным благом». Общественные блага – это ресурсы, создаваемые коллективными усилиями членов сообщества, и этими ресурсами могут пользоваться все, независимо от того, внесли они свой вклад или нет. Как всегда, нужно задаться вопросом: что мешает «нахлебникам» воспользоваться плодами тяжелого труда остальных, когда общественное благо доступно всем? Что мешает им просто отсидеться в безопасности за грудой камней на мягкой подстилке из сена, а затем явиться на пиршество, когда вся опасная суматоха уже позади? Ясно, что никакая взаимная выгода уж точно не помешает! Если вождь созывает все племена – свое и соседние – на грандиозный мясной пир, он не может сказать: «Стоп, либо участвуют все, либо праздника не будет!» Так «нахлебники» получат право вето, и ни одно совместное предприятие никогда не состоится. Чтобы поддерживать сотрудничество при производстве общественных благ, нужно что-то более действенное, чем примитивный принцип взаимности.

Альтернативная стратегия, обеспечивающая сотрудничество в ситуации с общественными благами, заключается в том, что готовые к кооперации люди избирательно объединяются друг с другом, оставляя нежелающих сотрудничать за бортом. Когда люди племени хадза решают, с кем разбить совместный лагерь, они проводят именно такой отбор. В результате лагеря разделяются в зависимости от того, насколько люди склонны к сотрудничеству[84]. Результаты онлайн-экспериментов в социальных сетях, посвященных изучению того, как люди делятся общественными благами, демонстрируют то же самое. Готовые к сотрудничеству участники находят друг друга и держатся вместе, а тех, кто не склонен к кооперации, удаляют из друзей, и они воспринимают это как наказание[85]. Взрослые, дети и некоторые животные порой из кожи вон лезут, чтобы наказать тех, кто отказывается сотрудничать, тем самым защищая и поддерживая кооперацию[86].

Хорошая репутация важна для привлечения союзников и получения выгод – вот почему нас так сильно волнует мнение окружающих. Чарлз Дарвин высказал эту мысль в своем труде «Происхождение человека»[87], хотя сама идея уже давно витала в воздухе[88]. Никто не выразил ее лучше, чем Шекспир устами двуличного Яго в трагедии «Отелло»[89]:

Нетронутое имя, генерал,

Для женщин и мужчин всего дороже.

Кто тащит деньги – похищает тлен.

Что деньги? Были деньги, сплыли деньги.

Они прошли чрез много тысяч рук.

Иное – незапятнанное имя.

Кто нас его лишает, предает

Нас нищете, не сделавшись богаче[90].

Репутация, справедливость и доверие – все это важно и служит средством обеспечения выгод от сотрудничества и взаимозависимости. Эта взаимозависимость формирует поведение на уровне группы, но происходит это благодаря преимуществам, которые получают отдельные члены группы. Сотрудничество едва ли разовьется лишь на основе выгоды для группы в целом, как предполагал Кропоткин в своей книге «Взаимная помощь», – потому что если нет индивидуальных выгод, то благоденствуют лжецы и обманщики, и это губит групповую кооперацию.

Взаимозависимость может способствовать сотрудничеству при распределении общественных благ, но в этом случае всегда присутствует и соперничество – стоит лишь копнуть. Есть разные теории по поводу того, как держать соперничество в узде. Первая – это не столько теория сотрудничества, сколько диагноз его неуспеха, поставленный экологом Гарретом Хардином. В 1968 году Хардин опубликовал краткую, но нашумевшую статью под названием «Трагедия ресурсов общего пользования» (Tragedy of the Commons), в которой он вслед за Томасом Мальтусом повторил тезис о том, что рост человеческой популяции неизбежно должен опередить рост доступных ресурсов. Согласно диагнозу Хардина, проблема, поднятая Мальтусом, заключается в следующем: когда ресурсы находятся в общем доступе, каждый индивид стремится урвать как можно больше. Это форма дилеммы заключенного, в которой сотрудничество между соперниками становится невозможным из-за страха проиграть.

Например, было бы разумно управлять таким ресурсом, как глубоководное рыболовство, согласно принципу устойчивого развития, но это требует самоограничения со стороны конкурирующих рыбаков. В ситуации, когда ресурсы доступны для всех, но «каждый сам за себя», такая стратегия просто обречена на провал.