Гены, эгоизм и сила сотрудничества: Эволюция как командная игра - Джонатан Силвертаун Страница 11

Проблема в том, что обобщить результаты этих экспериментов и соотнести их с реальностью трудно, поскольку они проводились в крайне искусственных условиях. Когда крысы-испытуемые голодны, они подают ультразвуковые сигналы, похожие на мольбу, и их сородичи, заслышав эти звуки, приходят на помощь – тем охотнее, чем надрывнее писк[69]. Чем голоднее крыса, тем больше поддержки она получает. Это не соответствует стратегии «око за око» и свидетельствует о том, что крысы имеют более высокую склонность помогать друг другу, чем можно было бы ожидать, если бы они просто отвечали услугой на услугу.

В аналогичных лабораторных экспериментах люди также быстро улавливают правила повторяющейся дилеммы заключенного и действуют соответственно стратегии «око за око». Однако и тут привнесение небольшой доли реализма портит вроде бы стройную картину. Если участникам дают немного поболтать перед началом опыта, они начинают успешно предугадывать, станет ли соперник сотрудничать, и ведут себя соответственно[70]. Фундаментальный недостаток использования ПДЗ для моделирования кооперативного поведения заключается в том, что социальные животные обмениваются информацией (общаются друг с другом), тогда как правила, установленные для дилеммы заключенного, не учитывают возможность коммуникации[71].

Сообразительные животные порой и впрямь действуют по принципу «услуга за услугу», но взаимопомощь между неродственными особями не зависит исключительно от взаимности, как предполагает дилемма заключенного. Просоциальное поведение человека идет еще дальше, поскольку во многих ситуациях оно, видимо, представляет собой стандартную реакцию, так как не обусловлено взаимовыгодой и не ограничивается только знакомыми людьми. Более того, выгода от помощи часто непредсказуема – и, следовательно, никак не может учитываться в мысленных расчетах на тему «а стоит ли выгода затрат». Мы ежедневно проявляем внимание к людям, которых никогда прежде не видели и, возможно, никогда больше не увидим. И если вам прямо сейчас пришел на ум какой-нибудь возмутительный случай человеческой черствости, задайтесь вопросом: а почему, собственно, он так вас задел? Не потому ли, что была нарушена некая норма? Антисоциальное поведение – это исключение, лишь подтверждающее существование просоциальной нормы. Просоциальность – это стратегия сотрудничества в большой группе.

Раз уж мы заговорили о людях, давайте вернемся к вопросу о том, почему мы так много и охотно помогаем друг другу. И что мешает антисоциальному поведению свести на нет всю нашу просоциальность, превратив любого из нас в разочарованного циника наподобие Гордона Гекко из фильма «Уолл-стрит» с его сакраментальным «жадность – это хорошо»? Вы, конечно, заметили, что это, строго говоря, все те же два вопроса, которые не дают нам покоя. Насколько убедительно отвечает на них гипотеза большой ошибки? Наш беглый обзор сотрудничества между неродственными особями в животном мире наводит на мысль, что просоциальность может давать массу преимуществ, актуальных и для человека. И одно из важнейших преимуществ связано с тем, как мы растим потомство[72].

Сара Блаффер Хрди в своей книге «Матери и другие» отмечает:

Лишь в конце XX века эволюционные антропологи, в том числе и я, задумались о том, насколько сложно было древним собирателям вырастить детей, способных выжить. Сопоставляя разрозненные свидетельства, мы пришли к выводу, что помощь членов группы, помимо биологических родителей, была совершенно необходима для выживания младенцев (от рождения до отлучения от груди) и детей (до обретения пищевой самостоятельности) в плейстоцене[73].

Доказательства, приведенные Хрди в книге «Матери и другие», выглядят убедительно. Прежде всего отметим: человеческие матери с готовностью позволяют другим нянчить своих младенцев, что весьма необычно. Самки шимпанзе и обезьян никогда не подпускают посторонних к новорожденным и постоянно держат детенышей при себе. У племени хадза́ на севере Танзании, одного из последних сохранившихся сообществ охотников-собирателей, ведущих традиционный образ жизни (у популяции, которую так любят изучать антропологи-эволюционисты), новорожденные 85 % времени находятся на руках у членов племени, не являющихся их родителями. Схожая картина наблюдается у кочевых общин ака и эфе в Центральной Африке: 25–30 матерей совместно ухаживают за младенцами, нянчат их и кормят грудью. У эфе принято, что в первые же дни жизни за ребенком присматривают в среднем 14 разных человек, включая отцов, братьев и старших родственниц. Совместное вскармливание не встречается у человекообразных обезьян, зато, как показывают антропологические исследования, широко распространено в человеческих сообществах собирателей во всем мире. Пищей принято делиться с самого рождения ребенка и на протяжении всего его детства.

Хотя родственники и участвуют в уходе за младенцами и детьми, роль неродственных членов группы также велика. Состав групп охотников-собирателей, как правило, непостоянен, а степень родства между их членами обычно невысока[74]. Это подтверждает мысль, что один лишь родственный отбор не объясняет, кто кому помогает и почему. Скорее всего, именно совместное выращивание потомства заложило основу человеческой просоциальности, однако этот эволюционный процесс начался, вероятно, еще у предков Homo sapiens. Выходит, мы всегда были просоциальны.

Мы стремимся отнести истоки просоциальности к периоду задолго до возникновения нашего вида отчасти потому, что недавние исследования показывают: второе предположение гипотезы большой ошибки само по себе является большой ошибкой. Оказывается, родственные связи в группах охотников-собирателей слабы (тогда как ГБО предполагает обратное), но это еще не все: имеются археологические свидетельства масштабного сотрудничества между древними охотниками-собирателями[75]. Антропологи изучают охотников-собирателей 100 с лишним лет, и пока что обнаружены лишь немногочисленные маргинализированные сообщества, неспособные собрать большое число людей. Однако сооружения, оставленные охотниками-собирателями прошлого, свидетельствуют о том, что так было не всегда.

По Великим равнинам Северной Америки, простирающимся от штата Техас на юге до канадской провинции Альберта на севере, когда-то бродили огромные стада бизонов. Они постоянно кочевали разрозненными группами по бескрайним пастбищам. До прибытия европейцев и последовавшего за этим почти полного истребления бизонов на Великих равнинах паслись десятки миллионов этих исполинских животных, чей вес порой достигал тонны с четвертью. Безжалостное уничтожение бизонов, превратившееся в настоящую бойню, было, по крайней мере отчасти, сознательной военной политикой США, направленной на то, чтобы голодом принудить к покорности коренных американцев – в частности, неукротимых сиу. «Убивайте любого бизона, попавшегося вам на глаза. Чем меньше бизонов, тем меньше индейцев», – заявлял полковник Додж[76].

Рис. 6. Бизон

Много позже вождь сиу Джон Файр Хромой Олень (1903–1976) рассказывал своему биографу:

Бизон давал нам все необходимое. Без него мы были никто и ничто. Шкура бизонов шла на изготовление типи. Она служила нам постелью и одеялом, мы шили из нее зимнюю одежду. Из бизоньей шкуры делали барабаны, гул которых раздавался всю ночь напролет, – живые священные барабаны. Из нее мы мастерили бурдюки для воды. Плоть бизона придавала нам сил, становилась нашей плотью. Мы не тратили впустую ни кусочка. Бросишь раскаленный камень в бизоний желудок – вот тебе и котел для супа. Рога служили ложками, кости – ножами и иглами для наших женщин. Из жил мы крутили тетивы и нити. Ребра превращали в санки для детей, а копыта – в погремушки. Могучий бизоний череп, рядом с которым лежала трубка, был нашим священным алтарем. Имя величайшего из сиу – Татанка Ийотаке, Сидящий Бык. Истребив бизонов, вы убили и индейца – настоящего, дикого индейца, жившего в единении с природой[77].

Когда европейцы впервые ступили на Великие равнины, местные племена уже освоили верховую езду и были грозными воинами. Однако лошади появились у них незадолго до этой встречи. Когда-то лошади водились и в Северной Америке, но вымерли вместе с остальной мегафауной около 10 000 лет назад. Лошади, на которых ездили индейцы во время первых контактов с европейцами, были потомками одичавших испанских лошадей, завезенных конкистадорами в Мексику[78]. Европейцы описывали индейскую охоту на бизонов как конную, но традиционно она велась пешком и требовала слаженных усилий множества людей. Археологические свидетельства обнаружены в сотнях мест, но самое впечатляющее – в Хед-Смэшд-Ин на юге канадской провинции Альберта.

Хед-Смэшд-Ин – это «баффало-джамп» («бизоний прыжок»), место охоты на бизонов: песчаниковый утес, на который загоняли стада в 100–200 голов, чтобы животные насмерть разбивались о камни внизу.