Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн Страница 9

— Я последние недели не проверила, — призналась Людмила. Она взяла стакан обеими руками и почувствовала, что вода холоднее, чем ожидала. — Поверила, что ничего не изменилось. Он всё время торопил с вещами, с передачей дел, говорил, что опять я за старое хватаюсь. Мне уже хотелось просто уйти и перестать каждый день выяснять, что со мной не так.

Дочь села ближе, осторожно положив ладонь ей на предплечье. Людмила не сразу посмотрела на неё, потому что боялась услышать утешение, после которого станет ещё стыднее. Но Кира не сказала, что мать всё сделала правильно, и не принялась объяснять, как давно сама не доверяет отцу. Она спросила, какие сведения есть сейчас, и Людмила показала январскую папку, новые копии и записи Галины. Пока они раскладывали листы, рассказывать стало легче: у каждого неприятного вывода появлялся свой день и свой конкретный разговор, вместо одного мучительного ощущения, что её удалось обмануть во всём сразу.

— Ты сегодня у него спросила? — тихо уточнила Кира, вернув квитанцию на стол. Людмила кивнула и коротко пересказала разговор на кухне, уже без попытки смягчить сказанное. Дочь прижала губы и некоторое время молчала, потом провела ладонью по раскрытой папке, выравнивая листы. — Я не понимаю, как он может говорить, что ты должна его благодарить. Он же знает, что ты этих денег не видела.

— Знает, — ответила Людмила. Впервые за день она произнесла это без объяснений, и оттого стало особенно больно. — Он там сидел напротив меня, на нашей кухне. Даже не пытался разобраться, что я спрашиваю. Как будто главное, чтобы я наконец замолчала.

Кира обняла её неловко, сбоку, потому что между ними ещё лежала папка. Людмила прижалась щекой к дочериному виску и почувствовала знакомый запах шампуня, тёплые волосы, край воротника под ладонью. Слёзы пошли внезапно, без того напряжения, которым она удерживала их у Геннадия, и несколько минут Людмила не могла ничего сказать. Кира не торопила её, только подвинула папку, чтобы та не упала, и сидела рядом. Когда мать наконец выпрямилась, дочь протянула ей салфетку и спросила, где можно разогреть принесённую еду.

За ужином они говорили уже не только о рынке. Кира рассказала о затянувшемся рабочем дне, о человеке, который трижды менял своё решение и каждый раз делал вид, будто остальные сами всё неправильно поняли. Людмила слушала, задавала вопросы и постепенно начинала различать вкус еды, хотя сначала ела почти машинально. Ей было важно, что дочь не превратила весь вечер в наблюдение за её состоянием. Она могла быть расстроенной и всё равно оставаться матерью, которой рассказывают обычные неприятности, а не только человеком, которого сегодня надо спасать.

После ужина Кира достала телефон и нашла контакт Натальи, юриста, которую ей посоветовала коллега. Людмила сразу спросила, не знакома ли та с Геннадием, и дочь покачала головой: рекомендация не имела отношения ни к рынку, ни к их прежнему кругу. Они отправили короткое сообщение с просьбой о консультации, и Наталья ответила, что может поговорить несколько минут сейчас, а документы посмотреть на встрече. Людмила сама набрала номер, отойдя к окну. Кира осталась у стола, складывая чашки, и не пыталась говорить вместо неё.

Наталья выслушала без поспешного обещания, что всё можно быстро вернуть. Спросила, кто управлял рынком, когда люди внесли оплату, какие сведения Людмила получила перед передачей и к чему имеет доступ теперь. Людмила отвечала, иногда сверяясь с папкой, и впервые разговаривала об этом с человеком, который не предлагал сначала понять Геннадия или оценить, сколько имущества он ей оставил. Наталья объяснила, какие бумаги нужно принести, сказала, что при подтверждении обстоятельств будет основание требовать возврата средств, и отдельно предупредила, что разобраться за один вечер не получится. Работа могла оплачиваться по этапам, поэтому Людмиле не требовалось немедленно отдавать большую сумму, которой у неё не было.

Когда разговор закончился, Кира уже вымыла посуду и складывала пустые пакеты. Людмила записала время встречи и сказала дочери, что собирается продать машину. Кира подняла голову, посмотрела на лежавшие возле двери ключи и спросила, нельзя ли пока обойтись без этого. Людмила показала ей расчёт ближайших расходов, объяснила, какую часть оставит на собственную жизнь, и не стала уверять, будто решение далось легко. Дочь помолчала, потом предложила помочь с фотографиями для объявления, если мать действительно всё обдумала.

На следующий день Людмила встретилась с Натальей, передала копии и договорилась о дальнейшей работе. После обеда освободила машину от вещей, вынула из кармана сиденья старый зонт и пакет с дорожными салфетками, протёрла переднюю панель. Кира помогла выбрать фотографии, а Людмила сама отвечала тем, кто звонил по объявлению, называя известные ей недостатки и время, когда можно приехать. От некоторых предложений приходилось отказываться: люди рассчитывали, что ей нужно продать немедленно и она согласится на любую цену. Она возвращалась после этих разговоров к обычным делам рынка, чтобы не сидеть целый день с телефоном в руках.

Покупательница приехала в четверг вместе с мастером, которому доверяла. Машину искали для взрослой дочери, и женщина внимательно спрашивала о том, что Людмила могла объяснить без чужой помощи: как заводится в холод, когда меняли необходимое, что давно просится в ремонт. Осмотр занял больше времени, чем она ожидала, но торг закончился на пятистах сорока тысячах, и Людмила согласилась. Когда всё было оформлено, она забрала оставшийся в салоне зонт, передала ключи и ещё раз показала, как закрывается капот. Покупательница поблагодарила её, а Людмила отошла к краю стоянки, придерживая сумку и не зная, куда деть руку, которая по привычке искала ключи в кармане.

Домой она возвращалась с пересадкой. В автобусе было тесно, зонт мешал, и приходилось держать его вертикально между коленями, пока над головой покачивалась чужая хозяйственная сумка. Людмила смотрела в запотевшее окно и думала о том, что завтра придётся выйти раньше, чтобы успеть на рынок. Жалеть себя в этот момент было легче, чем утром, когда она показывала машину, но дома её ждали записи Галины и назначенные платежи. Она достала телефон, проверила поступление ещё раз и написала администратору, что продажа состоялась.

Из полученного Людмила оставила сто сорок тысяч на свою жизнь в ближайшие месяцы, остальное внесла на рабочий счёт рынка. Вместе с Галиной они заранее обозначили, что это её личные деньги, переданные хозяйству,