Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн Страница 8

она приехала ближе к полудню. Галина встретила её у кабинета, заметила одежду на заднем сиденье через стекло машины и ничего не спросила, только придержала дверь, пока Людмила доставала сумку. На столе уже лежали новые копии квитанций и лист с именами тех, кому задержали оплату. Рядом Галина поставила чашку чая, не предлагая сначала рассказать о поездке. Людмила села и несколько минут просто пила, чувствуя, как горячая кружка постепенно согревает пальцы.

Они начали с того, что нельзя было откладывать: оплата людям, уборка, свет и содержание действующего прохода. Галина приносила отдельные записи, объясняла, что требуется каждый месяц, а что Геннадий несколько раз переносил под обещание большого ремонта. Людмила задавала вопросы, иногда возвращалась к уже названному и просила показать, почему одна сумма повторяется в двух местах. Постепенно перед ней возникало хозяйство, в котором можно было принимать небольшие, понятные решения. Оно не становилось от этого благополучным, но переставало выглядеть сплошным перечнем чужих требований, на которые у неё нет ответа.

Двенадцать торговцев продолжали платить помесячно, и эти поступления закрывали значительную часть обычных расходов. Восемнадцать человек уже внесли деньги за год; требовать с них заново Людмила не собиралась. Дорогие работы в закрытом ряду пришлось отложить, а на ближайшее время оставить только то, что позволяло людям безопасно торговать в действующей части. Они с Галиной нашли несколько свободных помещений, где хватило бы уборки и небольших исправлений, чтобы показать их новым арендаторам. Людмила записала, с каких мест начнут, и впервые за утро почувствовала, что может закончить хотя бы один разговор конкретным решением.

— На первые недели всё равно не хватает, — сказала Галина, придвинув к ней лист. Она говорила осторожно, будто боялась разрушить то небольшое облегчение, которое появилось между ними во время работы. — Даже если все двенадцать заплатят вовремя. А люди уже ждут.

Людмила посмотрела в окно, откуда был виден край её машины. На заднем сиденье лежал чехол с одеждой, светлая ткань чуть выступала из-под тёмного пакета. Ещё утром машина казалась последним удобством, которое помогало спокойно переносить вещи из одного дома в другой и не просить никого о помощи. Теперь она мысленно сопоставила её возможную цену с тем, что лежало на столе. Оставаться без транспорта было страшно, но продавать квартиру, в которой она только начала устраиваться, Людмила не могла даже заставить себя всерьёз обдумать.

— Машину выставлю, — сказала она после паузы. Людмила вернулась взглядом к Галине и придвинула лист ближе, чтобы ещё раз проверить ближайшие расходы. — Сначала узнаю, сколько за неё дадут. Если продам на этой неделе, сможем начать рассчитываться с задержанным и сделать необходимое в проходе.

Галина ничего не ответила сразу. Потом спросила, на что сама Людмила собирается жить, пока рынок не начнёт приносить больше, и от этого простого вопроса та почувствовала неожиданную неловкость. Она уже успела мысленно отдать сюда всю возможную выручку, как будто еда, квартира и собственные обычные расходы перестали существовать. Пришлось взять ещё один лист и записать то, что до этой минуты казалось почти неприличным учитывать рядом с чужой задержанной оплатой. Они договорились, что часть денег Людмила оставит себе, а в хозяйство внесёт определённую сумму, которую потом сможет вернуть, когда это станет возможным.

К вечеру она выгрузила вещи в квартире и поставила чашку из школьной поездки Киры на пустую полку. На блузке всё ещё темнел след от подошвы; Людмила замочила её в тазу, развесила то, что можно было убрать сразу, и оставила остальное на диване. Она успела только переодеться, когда в дверь позвонила дочь. Кира вошла с хлебом, яблоками и контейнером еды, который держала прижатым к груди, чтобы крышка не открылась. Увидев пакеты, она остановилась и спросила, кто так сложил одежду.

— Вероника помогла освободить шкаф, — ответила Людмила. Она хотела произнести это без раздражения, но на последнем слове голос всё-таки сорвался. — Обувь туда же положила. Я сейчас разберу, ты проходи, у тебя руки заняты.

Кира поставила покупки на кухне и вернулась к дивану. Она достала кардиган, узнала его, посмотрела на мать, но вместо расспросов начала освобождать пакет дальше. Людмила присела рядом, подавая ей вешалки, и некоторое время они молча раскладывали одежду. Дочь приехала прямо после работы, на блузке возле воротника осталась складка от ремня сумки, волосы были небрежно собраны на затылке. От этой обычной усталости Людмиле стало особенно трудно начинать разговор: ей хотелось накормить Киру, спросить о её дне и хотя бы на вечер оставить всё остальное за дверью.

— Мам, что случилось на рынке? — спросила Кира, повесив очередную блузку. Она села на край дивана и посмотрела на мать уже внимательнее. — Ты вчера ответила так, будто очень не хотела говорить. А сегодня я спрашиваю про вещи, и ты опять сразу начинаешь что-нибудь убирать.

Людмила рассказала сначала про Зоину квитанцию, потом про остальных торговцев и про то, что Геннадий сказал у кабинета. Дочь несколько раз переспросила о сроках, взяла лежавшую на столе копию и долго смотрела на сумму. Людмила заметила, как Кира перестала поправлять съехавший рукав и замерла в неудобной позе, словно движение могло помешать понять услышанное. Когда пришлось повторить слова о базарной бабе, Людмила отвела глаза и начала расправлять пустой пакет. Кира забрала его из её рук, сложила и положила на пол, чтобы мать наконец перестала занимать пальцы.

— Он при Зое так сказал? — спросила дочь. Голос у неё стал низким и напряжённым, совсем не похожим на тот, которым она только что здоровалась в прихожей. — И при других людях? А Зоя что?

— Зоя думает, что я деньги получила, — ответила Людмила. Она смотрела на край дивана, где светлая нитка выбилась из шва, и не сразу смогла продолжить. — Она у сестры заняла на эту оплату. Вчера прислала расписку, написала, что за меня поручилась. А я даже не знала, что он им год вперёд предложил.

Кира поднялась, сходила на кухню за водой и поставила стакан возле матери. Людмила поблагодарила, но пить не стала; ей было стыдно, что дочь уже смотрит на неё с тревогой и, наверное, пытается понять, как можно было не заметить такого. Она сама весь день задавала себе этот вопрос. В январе проверила то, что ей показали, поговорила с Галиной о пустующих местах, а в феврале слишком охотно согласилась, что на рынок пока ездить не