Папа для моих дочерей - Ева Шах Страница 9

— А реципиент?

Он опустил глаза.

— По документам — ваша супруга.

Мне показалось, что комната стала меньше. Воздуха тоже стало меньше. Все внутри во мне, от позвоночника до зубов, сжалось в одну раскаленную, звериную точку.

— То есть моя жена знала, — уточнил я.

— Я не могу утверждать, что знала всю схему. Но факт подмены маршрута материала без заинтересованности одной из сторон маловероятен.

Я встал.

Стул сзади скрипнул так, будто сейчас развалится.

— И вы четыре года молчали?

— Мы не знали…

Я рассмеялся. Низко. Хрипло. Без звука почти.

— Вы все знали. Просто надеялись, что никто не полезет в архив.

Он не ответил. И правильно сделал. Потому что еще слово — и я бы реально ударил его. А мне это было не нужно. Мне нужны были бумаги.

Я забрал копии, оставил деньги, потому что в нашей стране быстрее всего люди вспоминают подробности после хорошей финансовой стимуляции, и уехал.

Но главная проблема ждала меня не в клинике.

Она спала у меня дома.

В соседней комнате.

И понятия не имела, что ее жизнь сейчас переворачивается так, как ни один человек добровольно не выдержал бы.

Я не знал, как сказать ей.

Вообще не знал.

Сказать утром? Сломать ее сразу? Подождать подтверждения? Сначала проверить детей? Сначала получить ДНК? Сначала закрыть все юридически?

Любой вариант выглядел чудовищно.

Потому что, если все подтвердится, Полина получит не просто шок.

Она получит сразу все: украденное материнство, предательство бывшего мужа, чужую ложь, мои четыре года с ее детьми — и необходимость как-то жить после этого дальше.

А я должен буду стоять рядом и смотреть ей в глаза.

И заслужить право, чтобы она не вычеркнула меня вместе со всеми остальными.

--

Глава 11

Полина

Плохие новости всегда приходят в те дни, когда тебе начинает казаться, что ты уже немного вынырнула. Именно это и случилось со мной.

После звонка из клиники Мирон стал еще более закрытым. Не грубым — хуже. Внутренне отсутствующим. Он продолжал работать, разговаривать с детьми, проверять почту, есть то, что я готовила, даже спорить со мной по пустякам, но я видела: часть его уже где-то в другом месте. В документах. В прошлом. В какой-то информации, которую он пока не хотел мне отдавать.

Я терпела сутки.

Потом еще полдня.

Потом не выдержала.

Это произошло вечером, когда девочки рисовали в игровой, а Мирон стоял на кухне у кофемашины, с чашкой в руке, в черной рубашке с закатанными рукавами и с таким лицом, будто уже неделю не спал нормально.

— Хватит, — сказала я с порога.

Он поднял голову.

— Что именно?

— Не делайте вид, что не понимаете.

— Полина…

— Нет, — я подошла ближе. — Либо вы говорите мне, что происходит, либо я сама еду в эту клинику и вытряхиваю из них правду. Выбирайте.

Он поставил чашку на стол так аккуратно, что у меня внутри сразу сработала сирена. Когда человек с его темпераментом делает резкие движения — это одно. Когда двигается слишком медленно — другое. Значит, внутри уже идет разрушение.

— Вы никуда не поедете.

— Это не вам решать.

— Мне.

— С чего это вдруг?

Он смотрел на меня так долго, что я начала злиться еще сильнее. Ненавижу эти его паузы. Будто он в голове раскладывает мои кости по подписанным коробкам.

— С того, что ситуация касается моих дочерей, — сказал он.

Я усмехнулась.

— Прекрасно. А меня, значит, не касается.

— Я не это имел в виду.

— Тогда что?

Он сделал шаг ко мне. Один.

Я не отступила.

— Я жду подтверждения.

— Подтверждения чего?

— Того, что сейчас озвучивать рано.

— Мирон, вы издеваетесь?

— Нет.

— Тогда говорите.

Я сама не заметила, как голос сорвался. Не в истерику. В угрозу. Я была на грани. Еще немного — и или разревусь, или ударю его чем под руку попадется.

И, кажется, он это понял.

— Хорошо, — выдохнул он. — Но сначала выслушай до конца и не делай выводы по полфразы.

Я похолодела.

— Вы перешли на «ты».

— Тебя сейчас это волнует? — бросил он жестко.

— Меня сейчас волнует все.

Он запустил пальцы в волосы, резко провел ладонью по затылку и отвернулся к окну. Молчал секунд десять. Потом заговорил:

— Когда твоя операция прошла, материал, который по документам должен был быть утилизирован или оставлен в хранение, был направлен в донорскую программу.

Я не сразу поняла смысл.

— Что?

— Есть основания полагать, что твоя подпись под отказом от хранения была использована для передачи клеток в базу.

— Это бред.

— Я тоже так сначала подумал.

— Нет. Подождите. — Я выставила ладони вперед, будто это могло остановить слова, которые уже пошли. — Этого не может быть. Мы с Женей сами отказались от хранения. Там не было…

Я осеклась.

Потому что вдруг поняла: не было чего? Я тогда вообще мало что соображала. После операции, лекарств, разговоров о рисках, боли, усталости и страха я подписывала бумаги, потому что хотела, чтобы все это скорее закончилось. Я не проверяла каждую строчку. Я доверилась.

И меня затошнило.

— Полина, — голос Мирона был уже рядом. — Сядь.

— Нет.

— Сядь.

Он взял меня за локоть. Не грубо. Но так уверенно, что я действительно опустилась на стул, как будто ноги в один момент отказались держать.

— Ты хочешь сказать… — я смотрела куда-то в столешницу. — Что кто-то использовал мой материал? Без моего нормального согласия?

— Да.

— И что дальше?

Он молчал.

Я подняла на него глаза.

И в эту секунду все внутри меня оборвалось.

Потому что я увидела его взгляд.

Так смотрят не на чужую беду. Так смотрят, когда уже знают, что самое страшное еще впереди.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Даже не вздумайте.

— Полина…

— Нет! — Я вскочила так резко, что стул отлетел назад. — Не говорите это. Не смейте, слышите?

Он тоже поднялся. Быстро. Но не приблизился.

— Я еще не все проверил.

— Тогда молчите!

— Я обязан…

— Вы ничего мне не обязаны! — выкрикнула я ему в лицо и почувствовала, как изнутри поднимается ледяная, липкая паника. — Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Он все-таки шагнул ко мне.

— Полина, послушай…

— Я сказала — не надо!

Я оттолкнула его. Не сильно. Просто чтобы он не подходил. Не видел, что я уже почти не дышу.

— Это ведь не… — губы у меня дрожали, и я стиснула их так, что стало больно. — Это не о девочках, да?

Он ничего не сказал.

И это было хуже любого ответа.

--