Папа для моих дочерей - Ева Шах Страница 10

Мирон

Иногда молчание — это признание. Я всегда это знал. Пользовался этим в суде, в переговорах, в кабинетах, где люди ломались быстрее, чем начинали говорить. Но никогда раньше не видел, как молчание режет человека по живому.

Полина стояла напротив меня белая как стена. Вся. Не лицо — вся. Даже губы побледнели. Руки повисли вдоль тела, будто из них вынули кости. Глаза распахнулись слишком широко. И в них был не просто страх. В них была та точка боли, за которой человека уже невозможно обмануть: он все понял, даже если еще не хочет верить.

— Скажи, что я ошиблась, — проговорила она еле слышно. — Скажи.

Я не мог.

Просто не мог.

Потому что после ее срыва я вызвал лаборанта, с которым работал по одному старому делу, поднял все без официальной огласки и сделал тест ДНК. Взял материал у девочек без шума, в форме обычных анализов. Взял материал у нее — тоже, под видом случайной страховки после того, как она порезала палец на кухне. Подло? Да. Но иначе она бы не позволила. А мне нужен был факт.

Факт пришел утром.

Девяносто девять и девять.

Моих дочерей родила не моя бывшая жена.

Моих дочерей украли у женщины, которая спала в моей комнате, готовила им завтрак, чесала им макушки и каждый вечер держала себя в руках, чтобы не расплакаться, когда они прижимались к ней слишком по-настоящему.

— Полина, — сказал я глухо. — Сядь.

— Нет.

— Ты сейчас упадешь.

— Лучше упаду, чем услышу это от вас.

— От меня ты как раз и должна это услышать.

Вот зря я это сказал.

Она дернулась ко мне, будто хотела вцепиться в лицо.

— Не смейте делать вид, что это какая-то забота! — выдохнула она. — Вы знали? Все это время? Знали и молчали?

— Я узнал недавно.

— И проверили без меня.

— Да.

— И решили сами, когда, как и в каком виде подать мне мою собственную жизнь? — голос у нее срывался, но не в плач. В ярость. — Как удобно! Очень в вашем стиле!

Я выдержал удар.

Не потому что было легко. Потому что она имела право.

— Да, в моем, — сказал я жестко. — Потому что, если бы я не сделал это сам, ты бы сейчас неслась в эту клинику одна, не зная ничего до конца. Или твой бывший муж успел бы уничтожить хвосты. Или моя бывшая жена снова попыталась бы влезть в эту историю. Я не мог дать этому развалиться.

— Ваша бывшая жена… — Полина зажмурилась. — Господи…

Ее качнуло.

Я подхватил ее раньше, чем она успела рухнуть. Она врезалась мне в грудь, но не оттолкнула. Просто не смогла.

— Дыши, — сказал я ей в волосы. — Дыши, слышишь?

Она вцепилась мне в рубашку так, будто иначе действительно задохнется.

— Это они? — прошептала она. — Лика и Ника?

Я закрыл глаза на секунду.

— Да.

Все.

Это слово разорвало что-то внутри нас обоих.

Она не закричала. Не заплакала. Не завыла. Просто обмякла в моих руках, и я в ту же секунду реально испугался, что она теряет сознание.

— Полина!

— Нет… — прошептала она, еле шевеля губами. — Нет… Господи… нет…

Я прижал ее к себе крепче. Одной рукой держал за спину, второй — за затылок, как будто мог не дать ей рассыпаться прямо у меня в руках.

— Слушай меня, — сказал я. — Сейчас ничего не нужно решать. Ничего. Ты просто дышишь, понимаешь? Остальное — потом.

— Они мои, — повторила она так тихо, что я едва расслышал.

— Да.

— А я… все это время…

— Не знала.

— А ты знал.

— Недолго.

— Но знал.

— Да.

Она отпрянула от меня так резко, будто ожглась. Посмотрела в лицо — и в этом взгляде было все: ужас, боль, неверие, ярость, материнский инстинкт, который проснулся слишком поздно и сразу рванул ей грудную клетку изнутри.

— Где они? — спросила она.

— В детской. Спят.

— Я хочу их видеть.

— Сейчас нет.

— Что? — Она будто не поняла.

— Сейчас они спят. И ты не пойдешь к ним в таком состоянии.

— Вы мне запрещаете? — голос у нее стал опасно тихим.

— Я тебя удерживаю от ошибки.

— Это мои дети.

— Да.

— Тогда отойдите.

— Нет.

Она ударила меня в грудь. Один раз. Потом еще. Не больно. От бессилия.

— Отойдите! — уже срываясь на крик, выдохнула она. — Вы не понимаете! Я четыре года… четыре года…

И тогда я сделал единственное, что пришло в голову.

Сжал ее лицо ладонями и сказал четко:

— Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Потому что я тоже их чуть не потерял. И если сейчас ты ворвешься к ним в комнату, разбудишь, сорвешься, начнешь плакать и пугать их — легче тебе не станет. А им будет страшно. Ты хочешь, чтобы первая правда о тебе пришла к ним через испуг?

Она замерла.

Только дышала рвано, надрывно. И смотрела на меня так, будто ненавидит.

— Я хочу к ним, — выговорила она уже слабее.

— И пойдешь. Но не сейчас. Сначала ты сядешь, выпьешь воды и перестанешь падать.

— Ненавижу вас.

— Знаю.

— Почему вы всегда все решаете за меня?

— Потому что ты в шоке.

— А вы — нет?

Хороший вопрос.

Правильный.

Бьющий в самую суть.

Я усмехнулся безрадостно.

— Я в аду, Полина. Просто умею там стоять ровно.

Она посмотрела на меня еще секунду. Потом силы у нее кончились окончательно. Я почувствовал это по тому, как она перестала сопротивляться. И мягко осел вместе с ней на диван, не выпуская из рук.

Через несколько минут она уже не дралась и не кричала. Просто сидела, уткнувшись лбом мне в плечо, и дрожала всем телом. А я гладил ее по спине и думал только об одном:

все, что было между нами до этой ночи, теперь не имеет значения.

Потому что после такой правды люди уже не расходятся по углам и не делают вид, что просто работали в одном доме.

Теперь мы связаны навсегда.

И вопрос только в том, выживет ли это «навсегда» под тяжестью того, что мы оба узнали.

Глава 13

Полина

Я не помню, как пила воду. Как сидела на диване, вцепившись пальцами в стакан. Как Мирон забрал его у меня, потому что стекло стучало о зубы, а я сама этого даже не замечала. Не помню, сколько времени прошло, прежде чем меня перестало трясти так, будто из меня вынули позвоночник и оставили только кожу, нервы и голое сердце. Но я очень хорошо помню одно: в какой-то момент я подняла