Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей Страница 9

У самого уха слышится легкое шуршание, потом Фед отстраняется и садится на колени.

— Вот… — он протягивает мне бутылку водки. — Сделай еще пару глотков. Это поможет.

Я приподнимаюсь и отпиваю несколько глотков, морщась от жгучего жара в горле. Он делает то же самое, а потом неловко возится с презервативом.

Я опускаю взгляд на его член. Я никогда раньше не видела настоящий — ну, не вживую. Я сглатываю, не ожидая, что он окажется таким… внушительным.

Фед замечает мой взгляд.

— Старайся не думать об этом. Просто расслабься.

Я снова ложусь на спину и сгибаю колени, пока он наводит себя к моему входу. Мои веки судорожно смыкаются.

— Открой глаза, — тихо говорит он. — Не напрягайся.

Я делаю глубокий вдох, и он проникает в меня. Когда он замирает, я понимаю, что он уперся в плеву, и сейчас будет действительно больно.

— Ты в порядке? — снова спрашивает он.

Я дышу глубоко и шепчу:

— Да.

Все происходит одновременно слишком быстро и слишком медленно. Фед толкается вперед, и боль взрывается в центре моего тела. Мои глаза сами зажмуриваются, но как только темнота рассеивается, на меня смотрит кто-то другой.

Бронзовые глаза, обжигающий взгляд. Невозмутимый.

Из меня вырывается крик, похожий на стон раненого зверя, и я чувствую губы Феда у своей щеки.

Он двигается.

Внутрь, наружу, внутрь, наружу.

Мне кажется, что я рассыпаюсь от боли.

Я качаю головой, но видение никак не проходит.

Бенито Бернади смотрит на меня сквозь щель в двери. Все его тело кажется выточенным из камня, а взгляд, таким собственническим, таким, будто ему достаточно увидеть что-то один раз, чтобы это стало его.

Губы скользят по моей щеке, и навалившись на меня сверху начинает двигаться быстрее, вбивая твердую длину, входя и выходя из моего тела.

Фед хватает мою руку и засовывает пальцы между нами. Он хочет, чтобы я снова позаботилась о себе сама. Я не уверена, что смогу на этом сосредоточиться, пока все внутри будто кровоточит, но готова попробовать все, лишь бы притупить боль. Я все еще мокрая, поэтому пальцы легко скользят, раздувая тлеющие угли удовольствия.

Бенито слегка поворачивается, и его фигура в костюме заслоняет от меня остальную комнату. Этот темный взгляд пожирает меня целиком. Его выточенная челюсть напрягается, двигаясь из стороны в сторону, а тень опущенных бровей становится еще гуще. Он облизывает нижнюю губу, оставляя за собой влажный след. Рука, которой он поднимается, чтобы стереть его, с небрежной силой сжимает что-то. Я прищуриваюсь, внезапно до отчаяния желая понять, что это.

Черный металл, заряженная камера, мозолистый палец, мягко лежащий на спусковом крючке.

Блядь.

Огненная волна прорывается сквозь мой низ, и я выгибаю спину, позволяя голове откинуться на покрывало. Я едва различаю слова Феда, пока он двигается быстрее в моей скользкой плоти, посылая новую дрожь в самую глубину. Слезы катятся по щекам. Я знаю, что кричу, но не узнаю собственного голоса. Он звучит слишком жадно, слишком развратно.

Я все еще трясусь, когда вес Феда накрывает меня, а мои уши заполняет звук его тяжелого дыхания.

— Ты в порядке? — мой голос хриплый, севший.

Он дважды сглатывает, прежде чем ответить, и, когда говорит, не отрывает лица от моего плеча.

— Никогда не было хуже. — Его слова вибрируют у моей ключицы, и я мгновенно напрягаюсь.

— Что? — шепчу я.

Когда он поднимает голову, его радужки будто полыхают огнем.

— Я наконец получил то, чего хотел годами, Тесса. И этого мне никогда не будет достаточно.

Я прижимаю его голову к своей груди и смотрю в потолок, чувствуя, как краем взгляда что-то горячее касается моего сознания.

И тогда осознание жжет сильнее, чем разрыв плевы: мой лучший друг стал человеком, с которым я потеряла девственность, но это было не его лицо, которое я увидела, когда кончала.

* * *

Позже, когда Фед высадил меня в конце улицы, он заглушил двигатель, и мы молча уставились вперед, через лобовое стекло. В машине слышно только наше дыхание.

Наконец Федерико нарушает тишину.

— Ты будешь писать мне?

Я медленно поворачиваюсь, вглядываюсь в его профиль.

— А куда отправлять письма?

Фед тянется в задний карман джинсов и вытаскивает карточку.

— Подруга мамы держит бизнес в Южной Калифорнии. Она пользуется этим абонентским ящиком. Через него ты сможешь меня найти.

— Так вы туда едете? В Калифорнию?

Он тяжело выдыхает и цокает языком.

— Я не знаю, где мы в итоге осядем, но не думаю, что подруга мамы в ближайшее время куда-то уедет. Это самый надежный адрес, который я могу тебе дать.

Я сжимаю записку между пальцами и снова поворачиваюсь к лобовому стеклу.

— В таком случае, я буду писать туда.

Я не знаю, что еще сказать. Я чувствую оцепенение, будто все мое тело просто отключилось.

Внезапно Фед берет мое лицо в ладони и разворачивает к себе. Его пальцы сжимают мою челюсть чуть сильнее, чем нужно.

— Я вернусь за тобой, Тесса, клянусь. Я заставлю этих ублюдков заплатить за все, что они сделали.

Его измученное выражение вырывает меня из оцепенения, и я сглатываю тугой комок в горле. Чувства начинают путаться, сталкиваться в животе, и во мне вдруг рождается необузданное желание танцевать, выплеснуть все это наружу.

— Я убью этого ублюдка Бернади и заберу тебя отсюда, так далеко, чтобы тебе больше никогда не приходилось жить среди напоминаний о том, что случилось с твоей мамой.

В уголке глаза рождается слеза. Я смотрю на него, чувствуя, как его пальцы соскальзывают с моего лица и обхватывают мои руки.

— Я люблю тебя, Тесса. Ты же знаешь это, правда?

Я моргаю, внезапно захлебываясь нахлынувшими эмоциями.

— Теперь ты моя, и я вернусь за тобой. Я обещаю.

Я киваю и нащупываю ручку двери, потом выбираюсь из машины, жадно вдыхая воздух полной грудью. Этого недостаточно, я все еще чувствую, будто задыхаюсь.

Без всякого предупреждения Фед наклоняется через пассажирское сиденье, захлопывает дверь и уезжает, не бросив даже взгляда назад.

Я смотрю сквозь ворота на свой дом, слишком ясно ощущая растущую влажность в нижнем белье. Мне даже не нужно проверять, я знаю, что это кровь.

Я отворачиваюсь от ворот и направляюсь к пляжу неподалеку. Хотя пляжем это сложно назвать, скорее, песчаная прогалина, укрытая высокими дюнами и густыми пальмами. Если повезет, там не будет никого. Я и в лучшие времена плохо переношу людей, а сейчас мысль о том, чтобы больше никогда не разговаривать ни с одним человеком, кажется почти утешительной.

К счастью, побережье пустует,