Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 88

— Взрослая женщина.

— Пытаюсь.

— Получается.

И ушла к Вере. На прощание обняла Андрея. Коротко, неловко, но сама. Он после этого минут пять был слишком молчаливым. Я сделала вид, что не заметила. Мужчины тоже имеют право переживать в углу.

Когда последний сотрудник уходит, новый зал наконец стихает.

Большие окна темнеют. За стеклом хлебозавода горят фонари. В витрине пусто, на столах крошки, на полу следы долгого дня, на стойке забытая салфетка с детским рисунком булочки. Я закрываю дверь на внутренний замок и прислоняюсь к ней спиной.

Тишина.

Наконец.

Андрей стоит у стойки, снимает пиджак. Рубашка на нем белая, рукава закатаны. На запястье часы, которые я уже умею расстегивать на ощупь. Плохая мысль. Хорошая мысль. Моя мысль.

— Ты устала, — говорит он.

— Да.

— Домой?

Я смотрю на него.

Вот этот момент я ждала весь день. Не открытие. Не речь. Не аплодисменты. Не документы. Это тоже. Но где-то под всем этим жило другое ожидание: вечер, тишина, Андрей и мой выбор. Без войны. Без бегства от боли. Без доказательств бывшему мужу, городу, юристу, самой себе. Просто я и мужчина, которого я хочу уже год — спокойно, сильно, по-взрослому.

— Нет.

Он замирает.

— Нет?

— Ты год назад говорил, что в пекарне не надо смешивать работу и желание.

— Говорил.

— Тогда это была старая пекарня. Там я спасала себя. Здесь я уже спаслась.

Он молчит.

Внимательно.

Я делаю шаг к нему.

— Наверху есть комната отдыха владельца.

— Есть.

— С душем.

— Есть.

— С диваном, который ты выбрал только после моего письменного согласия.

— С тремя вариантами обивки и твоей финальной подписью.

— Прекрасный мужчина.

— Марина, если ты сейчас просто перечисляешь мебель, я начну страдать.

Я подхожу ближе. Между нами стойка, на которой сегодня продавали хлеб. Обходить ее я не спешу. Мне нравится смотреть, как он держится. Как желание появляется в лице: не грубое, не торопливое, а плотное, темное, взрослое. Он год учился не брать мой выбор раньше меня. Сегодня я собираюсь дать его сама.

— Я выбираю тебя сегодня, — говорю. — Не потому, что устала. Не потому, что благодарна. Не потому, что надо закрыть красивый день красивой сценой. Потому что хочу.

Он медленно выдыхает.

— Тогда подойди.

Команда. Тихая. Сдержанная. Без давления.

Я обхожу стойку.

Он не трогает меня сразу. Ждет, пока я сама встану близко. Я кладу ладони ему на грудь. Чувствую тепло через рубашку, плотное биение сердца. Его сердце за год я узнала лучше, чем многие документы. Когда он спокоен. Когда злится. Когда молчит, потому что хочет дать мне место. Когда хочет меня так, что пальцы становятся жестче.

Сейчас — последнее.

— У тебя сегодня было лицо на речи, — говорит он.

— Какое?

— Мое терпение закончилось бы, если бы в зале не было людей.

— Хорошо, что были люди.

— Не уверен.

— Я уверена. Мне нужно было договорить.

— Ты договорила.

Его ладонь ложится мне на талию. Вторая — на шею, пальцы мягко скользят под волосы. Я закрываю глаза от одного этого прикосновения. Усталая, взрослая, счастливая. Да, можно быть всем сразу.

Он целует меня.

Сначала медленно. Так, будто проверяет: все еще здесь? все еще хочу? все еще мой выбор? Я отвечаю сразу. Без прежней внутренней оглядки. Поднимаюсь на носки, впускаю его глубже, крепче держусь за рубашку. Под пальцами ткань мнется, он шумно вдыхает, рука на талии становится тверже.

— Наверх, — говорю в его губы.

— Да.

Мы поднимаемся по служебной лестнице.

Комната отдыха владельца действительно существует. Я настояла на этом названии в документах, потому что «личный кабинет» звучал слишком сухо, а «комната для персонала» уже есть отдельно. Небольшое помещение над залом: широкое окно на город, диван, который раскладывается в нормальную кровать, мягкий плед, маленький стол, шкаф, душевая, полка с чистыми полотенцами. Никаких роскошных глупостей. Просто место, где хозяйка может выдохнуть. Или не только выдохнуть.

Андрей закрывает дверь.

Щелчок замка проходит по коже.

Я стою посреди комнаты в темном платье, фартуке, с усталыми ногами и желанием, которое уже не хочет быть вежливым.

— Помоги снять фартук, — говорю.

Он подходит сзади.

Пальцы развязывают узел на моей талии. Медленно. Слишком медленно для человека, который весь день смотрел на меня так, будто скоро сломает собственное терпение. Ткань падает на пол. Его ладони остаются на моих боках.

— Ты сегодня была такая красивая, — говорит он мне в затылок.

— Боевая?

— Моя.

Я оборачиваюсь.

Он сразу понимает.

— Неправильно сказал?

Я смотрю на него, на этого мужчину, который даже в желании помнит, что слово «моя» у меня после Олега с шипами.

— Нет, — говорю. — Сегодня правильно. Потому что я сама пришла.

Его взгляд темнеет.

— Тогда да. Моя.

Голос низкий, глубокий. Внутри вспыхивает горячо и резко. Я сама тянусь к пуговицам его рубашки. За год это движение стало знакомым, но сегодня оно ощущается новым. Торжественным. Не для зала, не для людей. Для нас. Пуговица за пуговицей, теплая кожа под пальцами, его дыхание, которое становится тяжелее.

Он снимает с меня платье осторожно, но без той болезненной бережности первых ночей, когда боялся задеть мой свежий развод. Теперь он знает: я не сломаюсь от желания. Я могу устать, разозлиться, послать всех читать договор, но в его руках я не стекло. Я женщина. Живая. С телом, которое знает возраст, роды, бессонные ночи, работу у печи, любовь, боль и удовольствие.

Платье ложится на спинку дивана. Белье темное, красивое. Я выбрала его утром сама и весь день делала вид, что это просто для уверенности. Женщины умеют так врать даже себе. На самом деле я знала.