Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 8

— Прекрати.

— Нет.

— Я сказал, прекрати.

Я подняла на него глаза.

И, наверное, впервые за много лет посмотрела без желания угадать, что он хочет увидеть. Без страха, что он рассердится. Без привычного «сейчас лучше промолчать». Просто посмотрела.

— А я сказала — нет.

Он замер.

Не ожидал. Конечно, не ожидал. У нас за десять лет слово «нет» где-то затерялось между детскими смесями, платежами за коммуналку и его «я лучше знаю». Иногда я произносила его детям. Иногда продавцам у кассы. Себе — почти никогда. Ему — совсем редко. И, видимо, звучало оно теперь непривычно. Как иностранное.

В коридоре вдруг раздался звонок в дверь.

Я вздрогнула.

Максим не удивился.

Вот совсем.

И это было хуже любого ответа.

— Ты кого-то вызвал? — спросила я.

Он поправил манжет рубашки и спокойно сказал:

— Маму. Она сейчас поговорит с тобой нормально.

Я застыла с детской пижамой в руках.

Второй звонок прозвучал длиннее. Настойчивее.

А потом из-за двери донесся знакомый голос свекрови:

— Максим? Открывай. Я знаю, что эта дурь уже началась.

Глава 3. Свекровь

Я стояла с детской пижамой в руках и смотрела на Максима.

Вот знаете, бывают моменты, когда жизнь честно предлагает тебе выбор: закричать, заплакать или начать смеяться так, чтобы соседи вызвали не полицию, а сразу санитаров. Я пока выбирала четвертый вариант — стоять как дура с пижамой, на которой были нарисованы единороги, и пытаться понять, в какой момент мой брак окончательно превратился в семейный совет при участии свекрови.

Хотя кого я обманываю? При участии Татьяны Борисовны у нас был не только брак. У нас при её участии были ремонт, первые прикормы, выбор коляски, мой вес после родов, цвет штор, режим кормления, лечение насморка, способ нарезки лука и вопрос, достаточно ли часто я меняю Максиму полотенце. Если бы я однажды решила тихо умереть в углу, Татьяна Борисовна наверняка пришла бы и сказала, что у приличной женщины даже смерть должна быть организована без лишней драмы и желательно после того, как приготовлен ужин.

Звонок повторился.

Длинный, злой, хозяйский.

— Открывай, — сказала я.

Максим смотрел на меня внимательно. Видимо, пытался понять, насколько я опасна для общества, себя, детей и его спокойной жизни с чистыми рубашками. Я стояла, сжимая пижаму так, будто это был не хлопковый комплект Сони, а оружие массового поражения.

— Алина, только без сцен, — предупредил он.

Серьезно?

То есть он вызвал свою маму в нашу спальню посреди ночи, чтобы та помогла ему объяснить мне, как правильно реагировать на измену, и теперь просит меня без сцен. Конечно, Максим. Сейчас я включу режим «благодарная мебель», поставлю себя у стены, пыль с меня можно будет протереть утром.

— Без сцен надо было целоваться у ресторана, — сказала я.

Он сжал губы.

Попала. Маленько. Неприлично радоваться, но я всё равно внутри чуть-чуть порадовалась. Не сильно. Так, на полчайной ложки, потому что больше у меня сил не было.

Максим вышел из спальни. Я осталась стоять возле открытого шкафа, вокруг меня валялись детские носки, футболки, Сонин заяц, летняя панамка, которую я всё-таки зачем-то положила в сумку, потом вынула и теперь смотрела на нее с ненавистью. Вот зачем человеку в разводе панамка? Что я собиралась делать? Уехать к маме, а потом сразу на пляж? Прекрасный план. Муж изменил — надень панамку.

В коридоре щелкнул замок.

— Наконец-то, — донесся голос Татьяны Борисовны. — Я уже думала, вы там друг друга убили.

Я закрыла глаза.

Нет, не убили. Хотя вечер был еще молодой. Точнее ночь. Ночь, когда приличные люди спят, неприличные целуются с любовницами, а я принимаю свекровь в растянутой футболке с йогуртом. Надо было хоть кофту накинуть. Не для красоты, конечно. Красота от меня сегодня сбежала первой, не дожидаясь чемодана. Просто Татьяна Борисовна обязательно заметит пятно. Она замечала всё. Даже то, чего не было. Особенно то, чего не было.

Я быстро сунула пижаму в сумку, выпрямилась и вышла в коридор.

Татьяна Борисовна стояла у зеркала и снимала перчатки. Как всегда — идеально. Темное пальто, уложенные волосы, помада, серьги, выражение лица женщины, которая пришла не помогать, а выносить приговор. Иногда мне казалось, что она даже мусор выбрасывает так, будто идет председательствовать на заседании суда. Очень собранная дама. Очень правильная. Очень уверенная, что если её сын сделал что-то плохое, значит, его довели.

Она оглядела меня сверху вниз.

Вот прямо с макушки до старых домашних носков. Медленно. Тщательно. Как эксперт оценивает ущерб после пожара.

— Господи, Алина, ты в таком виде с мужем разговариваешь? — сказала она вместо приветствия.

Ну вот. Я даже немного расстроилась, что не поспорила сама с собой на деньги. Хотя денег у меня почти не было, зато могла бы выиграть моральное удовлетворение. Минус оно, правда, давно ушло в минус, но мелочь приятная.

— Доброй ночи, Татьяна Борисовна.

— Какая уж тут добрая, если ты опять устроила истерику.

Опять.

Я медленно вдохнула. Раз. Два. Три. Вдох, выдох, не душить свекровь детской панамкой. Панамка не виновата. И вообще свидетели. Максим, например. Хотя он, скорее всего, сказал бы, что я сама довела панамку.

— Я не устраивала истерику.

— Максим мне всё рассказал.

Я посмотрела на мужа.

Он стоял рядом с матерью. Не виноватый, не смущенный, не выглядящий как мужчина, которому следовало бы хоть чуть-чуть провалиться сквозь пол. Нет. Он выглядел усталым. Снова усталым. Устал человек от работы, от любовницы, от жены, от необходимости объяснять очевидные вещи. Бедняжка. Может, ему еще плед принести? И чай. С лимоном. У нас как раз половина лимона в холодильнике, шикарный разводный набор.

— Правда? — спросила я. — Всё рассказал?

Татьяна Борисовна поджала губы.

— Достаточно.

— То есть про то, что он спит с другой женщиной,