Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 7

— Ты с ней спал?

Он отвел взгляд.

Ответ был настолько очевидный, что можно было не произносить.

Но я всё равно ждала. Видимо, человеку всегда мало одного удара. Надо еще контрольный. Чтобы точно.

— Максим.

— Да, — бросил он. — Но это не имеет отношения к семье.

У меня внутри стало пусто.

Не больно даже. Пусто. Как будто кто-то открыл дверь, вынес мебель, снял шторы, забрал светильники, а мне оставил голые стены и сказал: «Ну вот, живи».

— Не имеет отношения к семье, — повторила я.

— Да. Потому что семья — это ты, дети, дом. А это… — он запнулся, подбирая слово. — Это другое.

— Другое, — кивнула я. — Как удобно.

— Алина, мужчины иногда…

— Не надо, — резко сказала я. — Только не начинай сейчас про мужчин. Не надо делать вид, что у вас там у всех в комплекте с паспортом выдают право изменять.

— Я не это говорю.

— А что ты говоришь?

Он посмотрел на меня устало.

— Я говорю, что не собираюсь разводиться из-за ошибки.

Ошибки.

Вот как это теперь называется. Не предательство. Не ложь. Не унижение. Ошибка. Как будто он случайно не туда свернул, перепутал подъезд, споткнулся и упал губами на другую женщину. Несколько раз. Наверное, очень скользко было возле ресторана.

— А я собираюсь.

— Нет.

Я даже не сразу поняла.

— Что нет?

— Я не дам тебе развода.

Я смотрела на него, пытаясь осознать, что он только что сказал. Не «я люблю тебя». Не «прости». Не «давай поговорим». Не «я всё исправлю». А «не дам». Как будто я не жена, не человек, не женщина с правом на решение, а документ в его сейфе.

— Ты не можешь мне запретить.

— Могу многое усложнить.

И вот тут я впервые по-настоящему испугалась.

Не его голоса. Не взгляда. Не угрозы даже. А того, что он говорил это спокойно. Без крика. Без размаха. Как деловое предложение. Я знаю своего мужа. Максим редко бросал слова просто так. Если он говорил, что может усложнить, значит, уже мысленно прикидывал, как именно. Деньги. Квартира. Дети. Моя зависимость от него, которую он сам так аккуратно строил все эти годы, кирпичик за кирпичиком, фраза за фразой: «Тебе незачем работать», «Садик не нужен», «Я сам решу», «Не лезь, ты не понимаешь».

И теперь эта зависимость могла стать клеткой.

Я встала снова. На этот раз медленно.

— Я заберу детей и уеду к маме.

— Ты никуда не поедешь ночью.

— Уже почти утро. И я могу вызвать такси.

— Ты не будешь таскать детей посреди ночи из-за своей истерики.

— Не называй это истерикой.

— Тогда не веди себя как истеричка.

Тишина упала резко. Тяжело.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно увидела не мужчину, которого когда-то любила, не отца своих детей, не человека, с которым у меня были годы, фотографии, отпуск на море, первые шаги Дани, первый зуб Сони, ипотечные планы, ремонт, Новый год с мандаринами и дурацкими шапками. Я увидела мужчину, который изменил мне, а теперь злится, что я плохо реагирую.

Наверное, именно в этот момент любовь не умерла. Нет. Она уже давно болела, худела, кашляла и просила вызвать врача. В этот момент я просто поняла, что спасать там больше нечего.

— Я уйду утром, — сказала я.

Максим усмехнулся.

— И куда? К маме в ее развалюху?

Мамин дом был старый. Да. С крыльцом, которое скрипело, с кухней, где вечно пахло пирогами и валерьянкой, с забором, который Даня прошлым летом покрасил так, что одна доска до сих пор была синей вместо коричневой. Развалюха? Может быть. Зато там меня не называли истеричкой за то, что мне больно.

— К маме.

— С двумя детьми? Без работы? Без денег?

Я молчала.

Он подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала его запах. Дорогой парфюм. Чужие духи. Вино. Ресторан. Ложь.

— Алина, давай закончим этот цирк. Ты остынешь, мы поговорим нормально. Я… — он сделал паузу, будто слово давалось ему тяжело, — прекращу с ней. Если тебе так важно.

Если мне так важно.

Мне захотелось ударить его. Не сильно. Хотя нет, сильно. Но я не ударила. Потому что в детской спали дети. Потому что мне потом самой было бы стыдно. Потому что я уже слишком долго была хорошей девочкой, и хорошие девочки даже в момент собственного уничтожения зачем-то думают о приличиях.

— Мне важно, чтобы ты ушел.

— Из моей квартиры?

Он сказал это тихо.

И всё.

Собственно, можно было уже не продолжать. Вот она, вся наша семья в трех словах. Из моей квартиры. Не из нашей спальни. Не из нашего дома. Из моей квартиры.

Я кивнула.

— Поняла.

Он закрыл глаза, будто устал от моей тупости.

— Я не это…

— Это, Максим. Именно это.

Я вышла из кухни. Он не остановил. Наверное, решил, что я пошла плакать. Может, так и было бы вчера. Но сегодня я зашла в спальню, достала с верхней полки старую дорожную сумку и начала складывать детские вещи.

Неаккуратно. Колготки, футболки, пижамы, Сониного зайца, школьную форму Дани, пару книжек, лекарства, зарядки. Я двигалась быстро и глупо, потому что не знала, что берут женщины, которые уходят от мужа. В интернете, наверное, есть список. «Десять вещей, которые надо взять при разводе». Документы, деньги, дети, остатки самоуважения. Последнее, правда, у меня где-то потерялось, но, может, найдется у мамы под диваном.

Максим вошел в спальню через минуту.

— Ты серьезно?

Я не ответила. Положила в сумку детские носки. Потом еще одни. Потом зачем-то летнюю панамку Сони. Отлично, Алина. Очень нужная вещь в марте. Зато если развод затянется до июля, будем готовы.

— Алина.

— Что?