Развод. Сломанная ветка - Ольга Ларгуз Страница 7

— Так в чем же я виновата, Макс? Что я сделала не так? Пока я собирала свою жизнь из осколков, ты зажигал со Снежаной.

Веллер срывается с места, отходит к окну, запуская пальцы в волосы. Да, мой муж — темпераментный мужчина. Черт, я все еще называю его «мой муж»! Привычка собственницы, счастливой жены. Только вот сейчас я — не единственная претендентка на его руку и сердце, есть еще Снежана и их общий сын.

При мысли о его ребенке под ребрами оживает боль. Острая вспышка, похожая на укол невидимой тонкой спицы прямо в сердце. Я едва заметно морщусь и растираю грудь рукой, но замираю, натыкаясь на тяжелый взгляд Макса.

— Рассказывай, не томи.

— Ты отстранилась, Ветка, ты меня тупо бросила. Меня в твоей жизни не было! вообще никак! Мы не общались почти три месяца, я не видел и не слышал тебя! Думаешь, мне было легко?! Я словно партизан во вражеском тылу по крохам собирал информацию о своей жене. Первый раз ты вышла на улицу через неделю после выписки из больницы…

Он говорит, а я вспоминаю. Да, так все и было. Спустя какое-то время я начала чувствовать, что стены родного дома давят, воздуха не хватает, не спасает даже распахнутое настежь окно. Тогда я сделала шаг за порог, но первая прогулка оказалась похожей на пытку: в глаза то и дело бросались мамочки с колясками, дети, играющие в песочнице или раскачивающиеся на качелях.

Мама сразу поняла в чем проблема, и вечером этого же дня мы уехали на дачу. На самом деле это был дом на краю деревни, в которой проживали пожилые люди. Молодежь, пользуясь близостью большого города, перебиралась на его окраины, отдавая предпочтение активной жизни, а не тишине и птичьему пению.

— Потом вы уехали за город, — Макс словно считывает мои воспоминания. В его голосе звенит напряжение, тоска и еще что-то, что я не могу распознать. — Я звонил твоей маме, но она говорила, что мне лучше держаться подальше, потому что ты слишком агрессивно реагируешь на мое имя, и я ломал себя, но делал так, как она просила. Ветка, я подыхал тут один! В пустом доме, наполненном воспоминаниями и твои запахом, я сходил с ума, поэтому переехал жить в гостиницу, которая располагалась в здании моего офиса. Понимаешь, о чем я говорю?

Я молча кивнула. Любовь… казалось, она мертва, превратилась в пепел. Это жестоко, но фантомная боль потери терзает также безжалостно, как физическая. Кажется, что меня сейчас разорвет от эмоций: тяжелые воспоминания полуторагодовалой давности накладываются на свежие, образуя смертельный яд, от которого нет антидота.

— Понимаю. Пока я воевала со своими демонами, ты…

— Да блядь! — Макс лупит кулаком по журнальному столику, толстое закаленное стекло жалобно звенит, но выдерживает удар. — Ветка, это был одноразовый перепихон! Снежана постучалась ко мне в номер, чтобы отдать отснятые материалы. Помнишь, ты видела макет у меня на столе? — я кивнула, а он продолжил. — Она принесла снимки с первой пробы, чтобы я отобрал лучшее…

— И ты отобрал, — я хмыкнула и отвернулась. — Вернее, отодрал.

— Да! Представь себе! Я — мужик, который задолбался жить под гнетом вины, угрызениями совести и мыслями о том, что надо было не слушать твою мать, а поступить по-своему! Да, я был слаб и повелся на чужие советы! Надо было сгрести тебя в охапку и увезти куда-нибудь на море, в горы, да хоть к черту на рога, лишь бы вдвоем! — рычит Макс, дергая воротник рубашки. Я как завороженная слежу за отлетающими пуговицами, которые подпрыгивают на мраморном полу и раскатываются в разные стороны. Веллер подходит совсем близко, присаживается на корточки и жестко берет меня пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — И тут приходит Снежана. Нежная, покорная, понимающая…

— Ну ты и… — мой голос ломается, как сухая ветка.

— Да…

Одно слово звучит как приговор, как раскаяние, но это всего лишь слово. Ребенок — результат действий. Звуки затихнут, исчезнут, а младенец останется навсегда.

— Ветка, я предохранялся. Я не был пьян, чтобы трахать ее без защиты. Это было всего один раз, и я собственноручно смыл использованную резинку в унитаз.

Какая-то мысль крутится в голове, а я не могу поймать ее за хвост. Без защиты… предохранялся… Бинго!

— Ты хочешь сказать, что у тебя в номере были презервативы? Ты уехал из дома, зашел в аптеку и затарился упаковкой, чтобы было легче страдать? Или отели начали заморачиваться заботой о своих постояльцах и предоставлять им стратегический запас резинок?

Макс молчит. В его глазах — изумление, в теле — напряжение и шок. Кажется, он даже не задумывался на эту тему.

— Снежана принесла с собой не только фотографии, но и презервативы, которые сама же и проколола. Какая продуманная модель! Браво! Это же надо так заморочиться темой ребенка! Как говорится, просите — и дано будет вам; ищите — и найдёте; стучите — и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят, — цитирую Евангелие от Матфея. Мама часто повторяет эту фразу, поэтому она навсегда впечаталась в мою память.

Я в ахере от того, что Веллер не сделал выводы из всего, что случилось. Он — отличный стратег, все его ходы просчитаны наперед. Макс не подвержен эмоциям и каждое его решение — это снайперский выстрел в центр мишени.

Мне потребовалось почти три месяца, чтобы усмирить своих демонов, а мой муж выпустил своих на свободу.

Три месяца тесного общения с психологом помогли признать, что все произошедшее — цепь трагических совпадений. Мой муж не виноват в гибели ребенка, который не успел родиться и погиб в утробе. Мне потребовалось девяносто дней, чтобы отпустить ситуацию и избавиться от чувства вины, придавившей мою любовь к мужу бетонной плитой.

— Макс был прав, когда говорил о том, что могила ребенка может убить мою веру в наше будущее. Кажется, тогда я бы жила на кладбище, оплакивая потерянного сына, цеплялась за надгробие и в один момент просто сошла бы с ума.

После трех месяцев я возвращаюсь домой, в семью. Макс становится еще нежнее, внимательней, мы много времени проводим вместе. Наши ночи наполнены страстью, нежностью и смелыми ласками. Сейчас я понимаю, что его поступки диктовались чувством вины. Он закрыл меня крепким надежным куполом от своих родителей, от сестры. Ни одного колкого слова, ни единой кривой усмешки или намека на наше неравенство. Глупая, я думала, он защищает меня от их агрессии, а оказалось —