Порочное влечение - Джей Ти Гайсcингер Страница 62

Сжимая головку члена в кулаке, Коннор медленно продвигается вперед и входит в меня.

Я вздрагиваю, стону и хватаюсь за одеяло. Когда он замирает, я шепчу: — Не останавливайся.

Его рука крепче сжимает мое бедро. Он двигает тазом, проникая в меня еще глубже, пока другой рукой нежно поглаживает мой пульсирующий клитор.

Я резко отклоняюсь назад, принимая его целиком.

Из его груди вырывается громкий, прерывистый, совершенно неуправляемый стон.

Мне нравится этот звук.

Эта мысль проникает в мой разум, когда удовольствие пронзает мое тело. Я связана, а он огромен, но контроль полностью в моих руках. И всё, чего я хочу, — это снова заставить его беспомощно застонать. Я двигаю бедрами и нахожу ритм, быстрый и жесткий, потому что мы оба так близки к оргазму и я больше не могу сдерживаться.

С каждым изгибом моих бедер он шепчет: — Блядь. Блядь. Блядь, — бессвязное пение блаженства. Его движения по моему клитору становятся всё более грубыми, быстрыми, щиплющими и скользящими. Я вскрикиваю, теряя самообладание.

Коннор хватает меня за бедра и входит в меня так жестко, что мне кажется, будто я переломилась пополам. Затем он рычит и кончает, прижимая меня к себе и изливаясь дикими, прерывистыми толчками, от которых сотрясается вся кровать.

Так хорошо. Так чертовски хорошо.

Я слушаю, как он рычит от удовольствия, когда мое собственное наслаждение захлестывает меня, стирая все остальные мысли. Мои крики вырываются из меня, приглушенные одеялом, которое я кусаю.

Коннор замедляется. Его хватка на моих бедрах ослабевает. Он опускается на меня сверху, укладывая нас обоих на кровать, окутывая меня своей силой и теплом, и тяжело дышит мне в ухо.

Некоторое время мы молчим, просто стараясь дышать ровно. Я чувствую себя опустошенной и подавленной, а интенсивность того, что только что произошло, затмевает всё, что я могла бы сказать.

Он целует меня в плечо, убирает волосы с моего лица, затем целует в шею.

— Скажи мне, что тебе не больно, — хрипло произносит он.

Я шепчу: —Всё хорошо. Даже лучше, чем хорошо.

Коннор тянется и развязывает ремень на моих запястьях, отбрасывая его. Он массирует мои запястья и руки, а затем очень осторожно выходит из меня.

Мы оба тихо стонем.

Коннор переворачивается на бок и прижимает меня к себе, наши тела соприкасаются. Он обхватывает меня своими большими руками, которые дрожат.

— Это было…

— Невероятно, — шепчу я. — Я знаю. Я бы хотела, чтобы мы могли заниматься этим каждую ночь до конца наших дней. — Как только эти слова слетают с моих губ, я замираю от ужаса.

Боже правый. Этот мужчина только что вытрахал из меня всю правду.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Табби

Понимаете…

Я совершенно обескуражена тем, что только что сорвалось с моих губ, Коннор прочищает горло.

— Я ничего не говорю.

— Хорошо.

Я удивлена, что он не обращает на это внимания, а также рада, что мы не собираемся обсуждать будущее, обязательства или любую из миллиона других запретных тем в наших отношениях. Или как там называется эта штука между нами.

Враги с привилегиями?

Через мгновение Коннор добавляет: — Но если бы я что-нибудь сказал…

— Я так и знала!

— …это означало бы, что ты только что сделала меня по-настоящему чертовски счастливым. Вот и всё.

Он осыпает мою шею и плечо сладкими, благоговейными поцелуями.

— Ты романтик, ты знаешь это?

Коннор усмехается.

— А ты единственная женщина, которая обвиняет мужчину в этом угрюмым тоном.

Я ворчу. И это действительно звучит угрюмо.

Он поворачивает меня так, что я вынуждена смотреть на него.

— Ну же. Признайся. Наверное, было время, когда ты не была такой…

Я прищуриваюсь. У него хватает здравого смысла выглядеть настороженным.

— Если я скажу «циничной», это будет последний раз, когда я увижу свой член?

— Возможно. Действуй осторожно.

Коннор самоуверенно ухмыляется.

— У нас уже был разговор о том, насколько я хорош в этом.

— Хм. Ты прав. В своем письме ты признался, что у тебя только одна скорость. Полный вперед.

Коннор воспринимает это как разрешение сровнять всё с землей.

— Ага. И раз уж мы заговорили об этом, почему ты до сегодняшнего дня ни разу не пила алкоголь?

— Мы не об этом говорили?

— Я уже закипаю. Давай, женщина.

— Просто из любопытства, как люди, с которыми ты не занимаешься сексом, могут находиться рядом с тобой дольше пяти минут?

— Очевидно, из-за моей привлекательной внешности и обаяния. Отвечай на вопрос.

— Коннор…

— Табита, мой член был в каждом отверстии твоего тела. Отвечай на вопрос.

Мы пристально смотрим друг на друга, пока, наконец, я не говорю: — Пожалуйста, ради всего святого, никогда не произноси при мне слово «отверстие».

Он ухмыляется.

— Начинай говорить, принцесса, или это будет «отверстие, отверстие, отверстие» до бесконечности.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.

— Боже, за что ты меня ненавидишь? Серьезно, что я такого сделала, что оскорбило тебя так глубоко, и ты обременил меня этим нелепым…

— Кхм. Героическим, — перебивает Коннор.

— …эгоистичным…

— Блестящим.

— …бредовым…

— И все же почему-то всегда правым.

— …невыносимым, тупым, неотесанным мужчиной?

Через мгновение Коннор говорит: — Бандажи очень полезны, так что я принимаю это как комплимент. И я знаю, что ты не веришь в Бога, так что прекрати театральщину и ответь на вопрос.

— Я не верю в традиционное определение Бога, — отвечаю я. — Библейского Бога, который закатывает истерики, требует жертвоприношений и в целом ведет себя как избалованный пятилетний ребенок, которому нужен тайм-аут. Но я верю во… что-то. Какую-то бесполую, бесформенную, доброжелательную энергию, которая наблюдает за нами и позволяет нам барахтаться в неведении, пока мы наконец не станем достаточно взрослыми или удачливыми, чтобы понять, что всё, что нам нужно делать, — это быть добрыми друг к другу и ко всем остальным разумным существам на планете. Вот и всё. Просто будь добрым. Помогай старикам и слабым. Не будь придурком. И не поддавайся на провокации, чего бы это ни стоило.

Я считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Почему-то это число кажется пророческим. Семнадцать — это был тот возраст, когда во мне начали формироваться все самые глубокие трещины.

Уже мягче я говорю: — Это самое важное. Не поддавайся на провокации. Даже если ты больше