Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 6

Не само окно, заколоченное, с намертво вбитыми в пазы рамами, а то, что за ним. Небо. Ветка старого дуба, которая царапала стекло в ветреные ночи. Кусочек сада, запущенного и чужого, но всё ещё живого. Птицы.

Эля проводила у окна часы. Сидела на широком подоконнике, поджав колени к подбородку, и смотрела на птиц. В основном вороны. Крупные, наглые, с перьями цвета мокрого асфальта. Они облюбовали дуб ещё до неё и теперь возвращались каждый день, будто проверяли: не сдохла ли ещё та бледная девчонка за стеклом?

Сегодня был десятый день заточения.

Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут. Она считала каждую. Сначала просто от скуки. Потом потому что это стало единственным способом не сойти с ума. Цифры. Чёткие, холодные, послушные. Не то что люди.

Утро началось как обычно. Пришла Марта с завтраком, овсянка, чай, два куска серого хлеба. Ни масла. Ни сахара. Похоже, Клан решил, что пленница не заслуживает разносолов. Эля съела половину. Остальное оставила, пусть думают, что она слабеет. Иногда полезно, когда враг тебя недооценивает.

Потом были пятнадцать минут его отсутствия. Она уже выучила этот ритуал: ровно в семь утра он уходил в свою каморку, а ровно в семь пятнадцать возвращался. Свежий. С мокрыми после умывания ремнями намордника. С всё теми же пустыми глазами. За десять дней они не сказали друг другу и двух десятков слов, не считая приказов.

Он вообще говорил так редко, что иногда Эля забывала звук его голоса. А когда он вдруг отвечал на какой-нибудь её резкий вопрос, она вздрагивала, как от удара.

Сегодня, в семь пятнадцать, когда за дверью послышались его шаги, Эля уже стояла у окна. Она провела пальцами по шершавой краске на раме. За десять дней она изучила эту краску до молекул: слой за слоем, от старого, пожелтевшего белого до свежего серого, которым замазали щели между рамой и стеной. Строительный герметик. Пахнет химией. На ощупь как резина.

Но кое-что изменилось.

Восемь дней назад она заметила это. Шесть дней назад убедилась. Четыре дня назад начала действовать. Сейчас закончила.

Нижний угол левой рамы. Там, где герметик был нанесён небрежнее всего. Где старая краска уже отслоилась от сырости, а новая не успела схватиться как следует. Эля ковыряла это место четыре дня. Сначала ногтями (сломала два, боль до сих пор пульсировала в подушечках). Потом серебряной ложечкой для джема, которую вовремя не забрала Марта. Потом кусочком проволоки, которую она вытащила из музыкальной шкатулки, разломав внутренний механизм. Балерина больше не танцевала. Это было грустно, но свобода стоила сломанной игрушки.

Сейчас герметик поддался.

Эля нажала сильнее. Проволока вошла глубже, в щель между рамой и стеной. Что-то хрустнуло. Не стекло, дерево. Старая, трухлявая рама крошилась под напором.

Сердце забилось чаще. В висках застучало. Она запретила себе радоваться раньше времени. Сначала проверить. Убедиться. И только потом...

Она налегла всем весом.

Рама подалась. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, не больше. Но Эля почувствовала, как в щель хлынул свежий воздух. Уличный. Холодный. С запахом прелых листьев, мокрой земли и близкой осени.

Свобода.

Она пахла именно так.

_____

Он стоял за дверью и слушал.

За десять дней Герман выучил все звуки этой комнаты. Шорох простыней, она проснулась. Босые ноги по полу, идёт к окну. Скрип подоконника, села. Тихий, почти кошачий стук, ковыряет раму. Последний звук появился четыре дня назад. Сначала он подумал, что ей просто скучно. Что она барабанит пальцами по стеклу.

Наивно.

Сегодня он понял: она не барабанит. Она работает.

Он слышал, как скребёт проволока по герметику. Как хрустит дерево. Как она коротко, сдавленно выдыхает от напряжения и снова налегает. Он знал этот звук. Так дышат, когда делают что-то запретное. Так дышат, когда боятся, что услышат.

Он слышал.

Но не входил.

Потому что, во-первых, она не звала. А во-вторых, ему было интересно. Далеко ли она зайдёт? Сломает раму? Вылезет наружу? И что тогда?

Он должен был остановить её. Параграф пятый контракта: «Если навредит себе, смерть». Побег, это риск. Риск сорваться с карниза, риск напороться на охрану, риск, что её схватят, накажут, сломают. А он сдохнет, даже не за свою вину, а за её глупость.

Но он не входил.

Он стоял и слушал, как она ковыряет герметик, и думал: «Давай, маленькая сучка. Попробуй. Только учти, я не дам тебе упасть».

Не потому что он сочувствовал ей. Не потому что она нравилась ему. А потому что контракт. Только контракт. И имя. И месть. И семь лет поисков, которые нельзя выбросить в окно вместе с одной глупой девчонкой.

Хруст дерева стал громче.

Герман отлепился от стены. Размял плечи. Проверил перчатки, плотно ли сидят.

Пора.

_____

Рама открылась.

Не сразу. Сначала она долго не поддавалась, держалась на честном слове и трёх гвоздях, которые Эля расшатывала почти час. Но потом, с отвратительным скрипом, который, казалось, был слышен во всём особняке, рама сдвинулась. На сантиметр. На два. На пять.

Эля замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только вороны на дубе, каркнули, будто подбадривали. Только сердце, колотилось где-то в горле. Только кровь, шумела в ушах.

Она выглянула в щель. Второй этаж. Под окном козырёк над крыльцом, старый, деревянный, увитый диким виноградом. Если спуститься на него, можно добраться до водосточной трубы. Труба ржавая, но крепкая, она проверяла, дёргала за край, когда ещё только изучала вид из окна. По трубе вниз. А там сад, забор, улица. Город. Свобода.

План был безумен. План был отчаянный. План был единственный.

Эля отодвинула раму ещё немного, ровно настолько, чтобы пролезть плечам. Свежий воздух ударил в лицо. Она зажмурилась, глубоко вдохнула и начала протискиваться наружу.

Платье зацепилось за край рамы. Она рванула ткань, затрещало, но отцепилось. Теперь она сидела на подоконнике верхом, одной ногой в комнате, другой на карнизе. Внизу метра четыре до козырька. Не высоко. Но если сорваться, можно сломать ногу. Или позвоночник. Или шею.

«Отец, прости. Я не могу иначе. Я не могу сидеть в клетке. Ты бы понял».

Она перенесла вес на внешнюю ногу.

И в этот момент дверь комнаты распахнулась.

Герман вошёл без стука. Без разрешения. Без предупреждения.

Просто распахнул дверь и увидел её. Сидит на подоконнике. Одна нога на карнизе. Волосы растрепались. Платье порвано на плече. Глаза огромные, дикие, полные страха и решимости.

На секунду они замерли, оба.

Он смотрел на неё. Она на него. Между ними было метров пять и целая вечность несказанных слов.