Грязный Цербер - Виктория Сталь Страница 5

Когда-нибудь Герман посмотрит в эти глаза снова. И тогда намордник будет не нужен. Потому что зверь, которого он держит внутри, вырвется наружу и сделает то, для чего его создали.

Ради этого стоило стоять здесь. С ней. За ширмой. Слушать её приказы. Терпеть.

_____

На пятый день Эля сломалась.

Внезапно. Без предупреждения. Просто стояла у туалетного столика, смотрела в зеркало и вдруг поняла, что больше не узнаёт своё лицо. Щёки впали. Под глазами тёмные круги. Губы обветрились. Белое платье, которое она так и не сняла (переодеться было не во что, а от принесённых чужих платьев тошнило), пожелтело на подмышках, помялось, покрылось пятнами.

Она была грязной. Пленной. Чужой самой себе.

Эля схватила с туалетного столика серебряную пудреницу, единственный тяжёлый предмет в комнате, размахнулась и швырнула в стену.

Пудреница глухо стукнула о деревянную обшивку и упала на пол, не разбившись. Не раскололась. Ни следа. Даже погром не устроить.

Тогда она закричала.

Не слова, просто крик. Высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Она кричала и колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели, пока голос не сорвался на хрип.

— Выпустите меня! Слышите?! Выпустите! Я убью вас! Я вас всех убью!

Шёлковая ширма дрогнула.

Она не услышала шагов, только внезапную, плотную тишину. И поняла: он стоит прямо за ширмой. Ближе, чем обычно. Вплотную к границе.

— Отойди, — прошептала Эля, давясь слезами. — Отойди, я сказала. Не смей. Не смей подходить ко мне.

Силуэт замер. Ни звука. Ни движения.

— Ты меня слышишь?! — она сорвала голос окончательно. — Я сказала, отойди!

— Я стою на своей половине, — глухо, спокойно, без вызова. — Я не переступал.

— Ты дышишь! Я слышу, как ты дышишь!

Он замолчал. А потом, она могла поклясться, что ей не показалось, он перестал дышать. Задержал дыхание. Там, за шёлком, стоял не человек, статуя, не издающая ни звука.

Эля опустилась на колени посреди комнаты. Из горла вырвался полузадушенный смех, истерический, злой.

— Ты даже дышишь по приказу... Кто ты такой? Что они с тобой сделали?

Молчание.

— Ответь мне! Я приказываю!

— Меня создали, — ответил он глухо. — Меня не делали. Меня создали.

Эля закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Она ненавидела его. Ненавидела за это спокойствие, за эту тупую, звериную преданность правилам. Ненавидела за то, что он не давал ей срываться. Ненавидела за то, что он был единственным живым человеком в радиусе крика.

Она поднялась. Подошла к ширме, вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя тёмно-зелёного шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.

— Если ты войдёшь сюда хоть раз, — её голос дрожал, но был тих и страшен, — я тебя убью. Не знаю как. Не знаю когда. Но убью.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому я не войду.

И отошёл. Она слышала его шаги, три тяжёлых шага обратно к двери.

В комнате снова воцарилась тишина.

_____

Ночью Эля не спала.

Кошмары стали приходить каждую ночь, одни и те же, как заезженная пластинка. Отец. Кровь на ковре. Белые лилии (почему-то именно лилии, хотя в доме их никогда не держали). Чей-то смех за дверью.

Она просыпалась в поту и каждый раз видела одно и то же: силуэт за ширмой. Он стоял там. Всегда. Не уходил. Не спал. Просто стоял и ждал. Ждал, пока она заснёт? Ждал, пока она проснётся?

Иногда, в самые тёмные предрассветные часы, когда грань между сном и явью стиралась, Эля думала: а что, если бы его не было? Совсем? Она осталась бы в этой комнате одна. Совершенно одна. С кошмарами, с тишиной, с заколоченными окнами. И от этой мысли ей становилось ещё страшнее.

«Он твой враг. Он твой тюремщик. Он пёс, которого натравили на тебя. Думай о нём так. Только так».

Она повторяла это, уставившись в потолок.

За ширмой едва слышно скрипнули половицы. Он сменил позу.

Эля повернулась на бок, спиной к ширме, спиной к нему. Натянула одеяло до ушей. Закрыла глаза.

Она знала: он там. Слышит. Ждёт.

И от этой мысли невозможно было уснуть. Но ещё невозможнее, представить, что он уйдёт.

_____

На седьмой день она переписала надпись на ширме.

Старая, «ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН», показалась ей слишком мягкой. Слишком вежливой. Слишком человеческой.

Эля взяла карандаш, зачеркнула её жирными линиями и вывела ниже, печатными буквами, давя на грифель так, что он сломался:

«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».

Потом подумала и дописала в самом низу, уже не печатными, прыгающим, злым почерком:

«Ты всё равно здесь. Ты всё равно дышишь. Ты всё равно ЧУЖОЙ».

Она отступила от ширмы, посмотрела на свою работу. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.

А потом она услышала, сквозь шёлк, сквозь ненависть, сквозь страх, как он прочитал надпись. Она не видела его лица. Она не слышала его голоса. Но она знала: он прочитал.

Прочитал и ничего не ответил.

Потому что ему было всё равно? Или потому что он знал: это правда?

Эля не стала искать ответ. Она забралась в постель, повернулась спиной к ширме и закрыла глаза.

Чужой.

Он был чужим. И она поклялась себе, что он останется чужим навсегда.

_____

За ширмой, в темноте, Герман смотрел на свежую надпись. Буквы плясали перед глазами, карандаш рвал шёлк, оставляя зазубрины.

«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».

Он прочитал. И ничего не ответил.

Потому что она была права. Потому что он сам так решил. Потому что оставаться чужим, единственное, что он мог для неё сделать.

Но когда она уснула, он слышал, как выровнялось дыхание, как затихли всхлипы, он позволил себе одну-единственную мысль. Запретную. Опасную. Ту, от которой имплант предупреждающе завибрировал где-то в основании черепа.

«Когда-нибудь она узнает. Когда-нибудь она поймёт, что я терплю это не ради неё. И тогда она возненавидит меня ещё сильнее. За то, что я использовал её. За то, что она была для меня только ступенью».

Он закрыл глаза. Имплант пискнул дважды, предупреждение.

Он усмирил мысли. Выровнял пульс. Снова стал пустым.

Так было проще.

Так было надо.

Так было правильно, для них обоих.

Глава 2. Клетка

Окно было единственным, что осталось от