Одержимость Тамерлана - Элена Макнамара Страница 6

Он замечает. Усмехается, но ничего не говорит.

Подношу стакан к губам, делаю глоток. Чай горячий, сладкий, с сильным ароматом мяты.

Вкусно.

— Спасибо, — говорю я тихо

Мы стоим молча, попивая чай. Стоим рядом, но не вместе. Каждый в своих мыслях. Но тишина не давит, не требует заполнения словами. Она... комфортная.

Завтра покажу тебе сады, говорит Тамерлан наконец, не глядя на меня, продолжая

смотреть на горы.

— Увидишь, откуда будут фрукты для вашего контракта. Какое качество, как

выращиваем, как храним.

— Это необязательно, — начинаю я.

— Я могу просто посмотреть документы, сертификаты...

Обязательно, — обрывает он, и в голосе появляются жёсткие нотки. — Ты должна увидеть своими глазами. Понять, с кем имеешь дело. Что мы не какие-то перекупщики, которые впаривают гнилые яблоки.

Я поворачиваюсь к нему.

Я не думала...

Думала, — перебивает он, и теперь смотрит прямо на меня. — Вижу по глазам. Ты сюда приехала с мыслью: "Какие-то кавказцы в горах, сейчас попытаются меня обмануть, впарить плохой товар". Так?

Я открываю рот, чтобы возразить, но понимаю — он прав. Именно такие мысли были у меня в Москве перед вылетом.

Может быть, — признаюсь я тихо. — Немного.

Вот именно, он делает шаг ближе, и я чувствую его запах — острый, мужской,

дурманящий. — Но ты ошибаешься. Мы честные люди, Валерия. Наше слово — закон. Если обещаем поставить тонну персиков первого сорта — поставим тонну лучших персиков.

Не на килограмм меньше, не сортом хуже. Именно то, что обещали. Понимаешь?

Он стоит так близко, что я вижу золотистые вкрапления в его тёмных глазах. Вижу щетину на щеках и подбородке, от которой хочется провести пальцами, проверить, колючая ли. Вижу, как движется кадык, когда он сглатывает.

Моё сердце бешено колотится. Рот пересыхает.

— Понимаю, — выдавливаю я, и голос звучит слишком хрипло.

Он смотрит на меня долго — изучает, оценивает, словно пытается прочитать мысли. Потом отступает на шаг, разрывая это опасное, электризующее напряжение между нами.

— Хорошо, — говорит он, и голос снова становится спокойным, обыденным. — Завтра с утра

поедем. Оденься удобно — джинсы, кроссовки. Будем много ходить.

— Хорошо.

Спокойной ночи, Валерия, — он допивает чай, ставит стакан на перила крыльца и

направляется к дому.

Я смотрю ему вслед — на широкую спину, на то, как рубашка натягивается на мышцах, когда он двигается. На уверенную походку. На то, как он открывает дверь и исчезает внутри, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять в темнеющем саду, держа в руках остывающий чай, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

"Это просто командировка, — напоминаю я себе. — Два дня, максимум три. Потом я улечу

домой, и всё вернётся на круги своя"

Но почему-то эта мысль больше не успокаивает.

Допиваю чай — он уже остыл, стал горьковатым. Иду обратно в дом, поднимаюсь по лестнице.

Коридор погружён в полумрак, только в конце горит ночник. Захожу в свою комнату, закрываю дверь.

Подхожу к окну, распахиваю его настежь. Ночной воздух врывается внутрь — прохладный, насыщенный ароматами. Стою так, глядя на звёзды.

Их так много. Тысячи, миллионы. Млечный путь тянется через всё небо светящейся дорогой. В Москве я забыла, что небо может быть таким.

Где-то внизу открывается дверь. Слышу голоса — мужские, низкие. Тамерлан и его отец.

Говорят на своём языке, гортанные звуки, которые я не понимаю, но в которых есть какая-то своя музыка.

Потом тишина.

Ложусь на кровать, не раздеваясь. Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.

Но сон не идёт. Мозг прокручивает события дня — аэропорт, встречу с Тамерланом, дорогу, ужин, разговор с Патимат, тот момент на крыльце, когда он стоял так близко...

Открываю глаза, смотрю в потолок.

"Два дня, — повторяю я себе как мантру. — Всего два дня".

Но что-то внутри подсказывает — два дня могут изменить всё.

Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку, которая пахнет лавандой и солнцем.

И проваливаюсь в беспокойный сон, где тёмные глаза смотрят на меня с такой

интенсивностью, что перехватывает дыхание.

Глава 3

Меня вырывает из сна звук, от которого хочется зареветь от бессилия.

Петух. Чёртов петух орёт так, будто объявляет о начале Армагеддона.

Кукареку-у-у-у! — раздаётся прямо под окном, пронзительно, режуще, настойчиво.

Простонав, накрываю голову подушкой, пытаясь заглушить этот кошмар. Но петух явно не из тех, кто сдаётся. Он орёт снова, и снова, и снова... с упорством.

Заткнись, — бормочу я в подушку. — Пожалуйста, заткнись.

Кукареку-у-у!

Сдаюсь. Откидываю подушку, открываю глаза. Солнце уже пробивается сквозь занавески, яркое, настойчивое, утреннее. Тянусь к телефону на тумбочке. Пять утра. Пять чёртовых утра.

В Москве я в это время ещё сплю, завернувшись в одеяло, наслаждаясь последними часами перед будильником. Здесь же...

Кукареку-у-у!

AAA-PPP

Встаю, босиком иду к окну, распахиваю его. Свежий утренний воздух врывается в комнату прохладный, пахнущий росой, травой и какой-то дурманящей свежестью гор. Внизу, во дворе, важно расхаживает петух — огромный, рыжий, с гордо поднятой головой и переливающимся ХВОСТОМ.

Петух поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивает, и снова:

Кукареку-у-у!

— Ладно, ты победил, — вздыхаю я. — Я встала.

Закрываю окно, иду в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь окончательно проснуться

Смотрю на своё отражение в зеркале — волосы растрёпаны, тушь размазалась (забыла смыть вчера), лицо помятое. Выгляжу не очень...

После душа окончательно просыпаюсь.

Одежда... что надеть? Тамерлан говорил, что-то удобное.

Копаюсь в чемодане. Я не рассчитывала на прогулки на природе, у меня тут всё деловое. Оо, вот есть шорты. Джинсовые, короткие. Ещё свободная белая футболка и белые мокасины.

Надеваю, смотрю на себя в зеркало. Шорты, может, слишком короткие? Но других удобных нет.

Ладно, пусть будет так.

Спускаюсь вниз по лестнице. С первого этажа доносятся голоса, звон посуды, запахи...

— боже, эти запахи.

Жареное. Что-то сладкое. Кофе. Свежий хлеб. Пряности. Всё смешивается в букет, от которого живот предательски урчит.

Захожу на кухню — и замираю...

Патимат стоит у плиты, колдует над огромной сковородой, на которой шипит яичница. Много яичницы. Штук на десять человек, не меньше. Она напевает что-то себе под нос, помешивает подсыпает специи.

Абдул сидит за столом с газетой в руках, медленно потягивает кофе из маленькой чашки.

Читает, не поднимая глаз, но я чувствую — он заметил моё появление.

А Тамерлан.

Господи.

Он стоит у открытой двери, которая ведёт во двор. Без футболки. В одних спортивных штанах, сидящих низко на бёдрах. Весь мокрый от пота — капли стекают по шее, по плечам, по спине, по