Развод в 35. Я больше не твоя - Валери Овчинникова Страница 58

— Испытательный срок проверяет работу, а не способность бросить детей в кризис.

Вот опять.

Ребенок важнее таблицы. Испытательный срок не про бросить детей. Простые фразы. Нормальные. Но они почему-то били в мои старые синяки так, что хотелось то плакать, то смеяться, то спросить, где таких людей выращивают и почему мне десять лет попадались другие сорта.

— Спасибо, — сказала я. — И да, я знаю.

— Сегодня лимит благодарностей повышен, — сухо ответил он.

Я все-таки засмеялась.

Тихо.

Но по-настоящему.

Потом забрала папку и вышла из кабинета, чувствуя себя не победителем, нет. До победы там было как до отпуска на море — теоретически возможно, практически денег нет. Но я хотя бы уже не была женщиной, которую можно безнаказанно обмазать письмом и ждать, что она сама уволится от стыда.

Светлана встретила меня взглядом поверх монитора.

— Живая?

— Удивительно, но да.

— Он звонил?

— Звонил.

— Муж выжил?

— Физически — да.

— Жаль.

Я посмотрела на нее.

Светлана невозмутимо открыла таблицу.

— Что? Я человек мирный, но некоторые мужчины портят статистику.

Я села за компьютер и впервые за день почувствовала, что офис — это не только страшный стеклянный мир, где я постоянно рискую ошибиться. Это еще место, где Максим не хозяин. Где есть свои правила. Свои люди. Своя Светлана, которая говорит «жаль» так сухо, что это почти бальзам. Свой Власов, который звонит и ставит границы, будто это обычная рабочая задача. Свой стол, на котором лежит мой блокнот.

Я исправила даты по югу.

Дважды перепроверила.

Отправила.

Через десять минут получила от Власова короткое:

Принято.

Не «лучше». Не «приемлемо». Просто принято.

И я, кажется, впервые за долгое время почувствовала гордость за такую маленькую глупость. За таблицу. За даты. За то, что я, даже после иска, школы, письма и звонка, смогла сделать работу. Не идеально. Не героически. Просто сделала.

В четыре я ушла.

Справка о трудоустройстве лежала в сумке в отдельной папке. Сверху Марина прилепила стикер: «Удачи!» и нарисовала маленькую звездочку. Я посмотрела на эту звездочку в лифте и вдруг чуть не расплакалась. Опять. Если так пойдет дальше, мне придется выделить отдельное время в расписании: с 18:00 до 18:15 — плакать из-за человеческого участия.

Сначала я заехала в школу.

Написала заявление. Наталья Петровна приняла его без лишних вопросов, только сказала, что Даня сегодня вел себя тихо, но на перемене сидел с Ольгой Михайловной. Я поблагодарила. Уже без внутреннего стыда. В некоторых случаях благодарность — не слабость, а нормальная реакция на людей, которые не делают хуже.

Потом сад.

Соня, увидев меня раньше обычного, бросилась ко мне так, будто я вернулась из кругосветного плавания, а не просто пришла в четыре сорок пять. Воспитательница Тамара Ильинична выслушала меня, нахмурилась и сказала:

— Поняла. Без вашего звонка никому не отдаем.

— Даже отцу?

Она посмотрела на Соню, которая держала меня за руку и внимательно слушала, хотя я очень старалась говорить взрослыми скучными словами.

— При таком конфликте — сначала вам позвоним. Ребенок важнее амбиций взрослых.

Я уже почти привыкла, что сегодня люди говорят правильные вещи. Но всё равно стало тепло.

По дороге домой Соня рассказывала, что у Маши из группы выпал зуб, а у Пети были новые машинки, а суп в садике был «с подозрительной зеленой травой». Я слушала, кивала и держала ее маленькую ладонь. Обычная детская болтовня сегодня казалась почти чудом. Не суд. Не Кристина. Не папа. Не новый ребенок. Просто зуб, машинки и суп с травой.

У мамы пахло котлетами.

Это был хороший запах. Жизненный. Надежный. Такой запах говорит: мир, конечно, сошел с ума, но картошка сварилась, руки помыты, дети накормлены, значит, продолжаем.

Даня делал уроки на кухне.

Мама резала салат.

Соня сразу побежала показывать зайцу, что ее забрали раньше.

Я сняла пальто и почувствовала, как усталость накатывает сразу всей тушей. Не волной. Волна — это красиво. Это был мешок цемента, который кто-то уронил мне на плечи.

— Садись, — сказала мама.

— Сейчас. Только документы уберу.

— Садись, сказала.

Я села.

Мама поставила передо мной тарелку.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Меня не интересуют твои переговоры с желудком.

Даня поднял глаза от тетради.

— Мам, ты должна есть. Мы же договорились. Если ты совсем устанешь, кто будет сражаться?

Мама посмотрела на меня.

— Мудрый ребенок. Весь в бабушку.

— В маму, — поправил Даня.

И вот тут я почти расплакалась уже над котлетой.

— Вы издеваетесь? — спросила я.

— Нет, — серьезно ответил сын. — Мы тебя поддерживаем.

Поддержка у нас, конечно, была своеобразная. Через котлету, замечания и контроль приема пищи. Но работала.

После ужина я отправила Елене Павловне справку с работы, заявление из школы, скрин письма Максима Власову и запись звонка. Юрист ответила быстро:

«Отлично. Письмо работодателю — важное доказательство давления. Держитесь. Завтра обсудим ответ на иск».

Держитесь.

Все теперь говорили держитесь.

А Кирилл Сергеевич сказал: держаться не надо всегда. Достаточно, когда важно.

Я почему-то вспомнила именно это.

Позже, когда дети легли, а мама ушла в ванную, я вышла на крыльцо. Просто подышать. Телефон был в кармане, но я не смотрела. Небо было темное, мартовское, с редкими звездами, которые выглядели так, будто тоже устали и вышли на смену через силу.

Я стояла, закутавшись в мамину старую кофту, и думала, что сегодня я не развалилась.

Опять.

Снова не развалилась.

Наверное, так и живут. Не одним большим подвигом, а серией маленьких «сегодня я не развалилась». Подала заявление. Забрала ребенка. Исправила таблицу. Поела котлету. Не ответила Кристине. Не позволила Максиму залезть в работу. Купила Соне