Измена. И с чистого листа - Андрей Левинский Страница 5

— Сначала поднимись. Мы должны обсудить это без детей.

— Дай ему телефон.

На заднем плане хлопнула дверь, потом раздался Костин голос:

— Я слышу.

— Кость, спустись, пожалуйста. Мы с Катей поедем к бабушке.

— А папа?

— Папа останется дома.

— Тогда я тоже дома.

Он говорил сердито, громче обычного. Я представила его возле компьютера, в комнате, где над столом висели плакаты и лежали провода, которые я каждый выходной просила разобрать.

— Ты можешь поехать со мной. Возьмём вещи, завтра решим, что дальше.

— Я никуда не поеду. У меня школа. И компьютер.

— Школу никто не отменяет.

— Вы опять поругались. Потом помиритесь, а я зачем вещи таскал?

Василий что-то произнёс рядом с ним, слов я не разобрала.

— Костя, папа тебе уже всё объяснил?

— Он сказал, ты психанула. Мам, я играть хочу.

— Дай трубку отцу.

Связь оборвалась. Я посмотрела на домофон. Можно было подняться, вытащить сына за руку, заставить Василия замолчать. Тогда Костя запомнил бы лестницу, соседей и мать, которая тащит его из собственной комнаты.

Я набрала сообщение: «Я люблю тебя. Ночью телефон не выключай. Завтра приеду».

— Он остаётся? — спросила Катя.

— Сейчас да.

Она прижала спортивную сумку к бедру.

— Удобно. Папа изменил, а Костя остаётся с ним играть.

— Не говори так. Он испугался.

— Я тоже испугалась.

— Знаю.

Я попыталась забрать у неё сумку, Катя не отдала.

— Ты можешь остаться дома, если хочешь. Не надо сегодня выбирать сторону.

— Я выбираю, где буду спать. В квартире, где отец врёт нам в лицо, я спать не хочу.

Она направилась к остановке. Я пошла рядом, всё время оглядываясь на окна. Наше было четвёртым справа. За стеклом никто не появился.

Мария Павловна открыла дверь в домашнем халате. Увидела нас с сумками, перевела взгляд с моего лица на Катю и отступила.

— Что произошло?

— Можно войти?

— Господи, конечно. Катя, обувь на коврик ставь, там с улицы натекло.

Мы прошли на кухню. Мама включила чайник, достала чашки и только после этого села напротив.

— Я застала Василия с другой женщиной.

Её пальцы замерли на крышке сахарницы.

— Где?

— У нас дома. В спальне.

— Дети видели?

— Катя встретила её в прихожей. Костя был в школе, сейчас он с отцом.

Мама побледнела. На короткое время в ней появилось то, ради чего я приехала: страх за меня, готовность обнять, хотя она никогда не умела делать это первой. Потом чайник щёлкнул, и Мария Павловна поднялась.

— Я предупреждала.

Катя резко повернула голову. Я смотрела, как вода заполняет чашку, и надеялась, что ослышалась.

— Мам, только не сейчас.

— А когда? Ты годами делала вид, что всё хорошо. Мужчина приходит домой, жена вечно усталая, в халате, разговоры только о детях и счетах. Конечно, я его не оправдываю, но до такого тоже не на пустом месте доходят.

— Она виновата, что папа притащил женщину в их кровать? — Катя встала из-за стола.

— Не вмешивайся во взрослые дела. И волосы свои убери от лица, смотреть невозможно.

Мама протянула руку к розовой пряди.

— Не трогай её.

Я произнесла это негромко. Собственный голос показался незнакомым. Мария Павловна остановила руку, а я поспешила добавить:

— Она устала. Мы обе… Просто не надо сегодня про волосы.

Граница получилась слабой, с объяснением и просьбой. Всё же мама опустила руку. Катя посмотрела на меня и снова села.

— Разводиться из-за одной ошибки нельзя, — продолжила Мария Павловна уже осторожнее. — Сначала выясни, что это было. Васечка любит детей, семью обеспечивает. Мужчины иногда… путаются.

— Он не потерялся в торговом центре, бабушка.

— Катя.

— Что? Я тоже должна сказать, что папа случайно снял штаны?

Мама поджала губы и поставила перед ней чай без сахара. Я обхватила ладонями свою чашку. Она была горячей, но пальцы всё равно оставались холодными.

Телефон завибрировал на столе. Василий звонил в шестой раз. Я сбросила вызов. Почти сразу пришло сообщение.

«Ты где? Косте нечего есть. И что у нас на ужин?»

Я перечитала дважды. В квартире лежали мясо, овощи, макароны, хлеб. На полу в прихожей остались пакеты, которые он должен был перешагнуть. Костя умел сделать бутерброд. Василий умел включать плиту. Однако первым его вопросом после того, что произошло в нашей спальне, оказался ужин.

Следующее сообщение пришло через минуту.

«И верни Катю домой. Устроила подростковый спектакль. Завтра школа».

Катя вытянула шею, пытаясь увидеть экран.

— Что он пишет?

Я перевернула телефон.

— Про Костю.

Ложь вышла плохо. Дочь поняла, но спорить не стала. Мария Павловна предложила ей постелить в маленькой комнате, а мне — на диване в гостиной. Я позвонила Косте. Он ел хлопья и смотрел видео, отвечал односложно. Василий где-то рядом гремел посудой.

— У тебя есть что поесть?

— Папа макароны варит.

— Если понадобится, звони мне в любое время.

— Вы завтра вернётесь?

Я закрыла глаза.

— Я приеду. Поговорим лично.

— Ладно.

До сна оставалось несколько часов, заполненных чужими халатами, запасной зубной щёткой и сообщениями. Василий писал, что Алина ничего для него не значит, что я всё разрушу из-за глупости, что Косте утром нечего надеть. Мама ходила мимо дивана, предлагала позвонить мужу вместе и напоминала о двадцати годах брака.

Катя закрылась в маленькой комнате с учебником. Один раз вышла за водой и положила рядом со мной зарядное устройство.

— У тебя два процента.

— Спасибо.

Она задержалась в дверях, потом вернулась к себе. Ни обнимать меня, ни произносить правильные слова не стала. Я была ей за это благодарна.

В половине двенадцатого пришло новое сообщение от Василия: «Давай утром спокойно. Приезжай и не накручивай себя».

Я открыла переписку. Пальцы долго лежали над клавиатурой. Хотелось спросить, сколько времени это длилось, любил ли он её, думал ли обо мне, когда приводил Алину домой. Все вопросы требовали от него ответа, который мог снова определить мою жизнь.

Я написала другое.

«Завтра я заберу документы. Мы разводимся».

Сообщение стало прочитанным почти сразу. На экране появилось: «Вера, прекрати».

Я выключила телефон.

Глава 4. Это ничего не значит

В пятницу утром я пришла на работу раньше всех. В кабинете пахло пылью от батарей и вчерашним кофе. На столе лежала папка с перерасчётами, которую я собиралась закончить в четверг. Верхний лист был исписан моим почерком, ровным до последней цифры. Я смотрела на него и не понимала, как вчера могла существовать женщина, для которой эта папка была главной неприятностью дня.

Начальница появилась без десяти девять. Сняла пальто, увидела меня и остановилась.

— Вера, вы зачем пришли? Я же отпустила бухгалтерию.