Острые предметы - Юлия Устинова Страница 45

На похороны Ерохина я, конечно, не пошла. Хотя весь класс был там, и Вика, и наша классная, и школьная администрация, и половина нашего двора.

Вика упрашивала меня пойти, зашла за мной утром, но я наотрез отказалась. Мы даже поругались. Новикова назвала меня эгоисткой и черствым сухарем. Я не спорила. Таковой я себя и чувствую — бездушной и хладнокровной. Я равнодушна ко всему, что происходит и что будет — со мной ли, с другими ли. Внутри такая пустота. Все стало неважно. Меня ничего не трогает. Ну… почти.

Я лежу на своей узкой кровати, накрывшись с головой тяжелым ватным одеялом, и никак не могу согреться, хотя на календаре июнь.

Дед смотрит телевизор и нервно подкашливает.

Прежде я никогда не позволяла себе валяться в постели среди белого дня, но сегодня у меня, вроде как, есть оправдание: умер мой одноклассник и сосед, парень, которого я знала с детства и смерть которого я, якобы, восприняла слишком остро и приняла близко к сердцу.

Вчера я слышала через стенку, как плакала его мама. Это больше походило на вой — невыносимый, нечеловеческий. Мне стало страшно. Я закрыла голову подушкой и ждала, когда тетя Таня заткнется. А потом злилась за это на себя.

Я ни слезинки не могу из себя выжать ни по какому поводу. Камень на душе душит и давит, но слез нет. Не знаю, как дальше жить. Зачем? Не понимаю…

В дверь звонят, и я глубже прячусь под одеяло.

Надеюсь, это не Вика. Не хочу ее видеть, слушать про то, какая я плохая или про похороны Ерохина тоже не хочу.

Дед идет открывать, а потом заглядывает в комнату, чтобы сказать:

— Жень, там Саша пришел. Тебя спрашивает.

Сердце подскакивает до самого горла, и я отбрасываю одеяло.

— Что? — как полоумная на деда смотрю.

Думаю, что послышалось.

— Саша-сосед к тебе пришел, — повторяет дед. — Ты выйдешь или что?

Я опускаю на пол ступни и поправляю свой голубой халат.

— Я… выйду, — проговариваю, стараясь не паниковать.

Дед подавленно головой качает, тягостно вздыхает и садится на свой диван, а я иду к двери.

Саша… Он сам на себя не похож. Наверное, я — тоже. Мы даже не здороваемся. Смотрим друг на друга, и я почти сразу начинаю плакать. Впервые с того самого утра, когда Саша проводил меня до двери.

— Жень, пожалуйста… — Саша зажмуривается и опускает голову, не в силах смотреть на меня, и таким образом прося не устраивать истерику. — Надо поговорить. Можешь выйти?

— Да-а, — роняю еле слышно и поджимаю задрожавшие губы. — Я только переоденусь.

— Буду ждать тебя возле садика, — дает понять, что не хочет, чтобы нас видели вместе.

Его предосторожность ранит, как и болючая тоска в глазах. Грудь обжигает, но наконец-то я хоть что-то чувствую.

Мне плевать, увидят ли меня в компании Саши. Но, наверное, так он проявляет заботу обо мне.

Из-за меня в его семье горе… А он…

— Да, Саша, — послушно киваю. — Я приду.

Закрыв дверь, направляюсь в ванную умываться и причесываться, а заодно пытаюсь придумать убедительный предлог, чтобы улизнуть из дома.

— Чего это он приходил? — любопытствует дедушка, когда в комнату захожу за одеждой.

— Просто… Сказать кое-что, — прячу глаза, перебирая в пальцах свой джинсовый сарафан.

— Надо было сходить попрощаться вместе со всеми, чем лежать-то весь день, — вот и дед меня укоряет за то, что не пошла.

Выдерживаю его порицающий взгляд. Я теперь и не такое могу выдержать. Оказывается, можно выдержать все, что угодно, когда тебе все равно. И врать, оказывается, можно так легко и совсем не переживать из-за этого.

— Я до Вики схожу. Она там просила… — не вдаюсь в подробности и скрываюсь в ванной, чтобы переодеться в сарафан и голубую футболку.

Сейчас начало восьмого, и детский садик закрыт, но калитки там на ночь не запираются. Забор любой взрослый перешагнет, и по вечерам в беседках кто только не собирается.

Мы с Сашей тоже беспрепятственно заходим на территорию детского учреждения и заворачиваем в одну из беседок.

Я сразу на скамейку сажусь. Кажется, что путь от дома досюда отнял мои последние силы. Молчу, жду, что скажет Саша, и наблюдаю, как он проходит из одного конца беседки в другой.

— Это правда… что говорят, Саш? — несмело начинаю. Есть вопрос, который меня сильно тревожит: — Тебя будут судить?

По правде говоря, это единственное, что меня волнует. Мне страшно подумать о том, что Сашу посадят в тюрьму. Все, что угодно, только не это.

И когда Химичев тормозит напротив и медленно кивает, глядя мне в глаза, у меня сердце останавливается. Осознание, что Сашу ждет, вышибает из головы все прочие мысли.

— Но ты же… — задохнувшись, трясу головой. — Они же не знают… Всего, что было. Они же не знают!

Саша пожимает плечами, держа руки глубоко внутри карманов черных брюк. Рубашка на нем темно-синяя.

— Нет. Ты же не стала никому говорить.

Его слова не звучат, как претензия или намек — сухая констатация.

— А зачем… Какой смысл? Он же… — растерянно тяну и умолкаю, не смея произнести “умер”. — Саш… Если тебе поможет, это же… Ну это же смягчающее или как, да?

До меня только сейчас доходит: мое молчание может стоить Саше свободы. Вероятно, это так.

— Жень, ты видишь смысл в том, чтобы пойти свидетелем? — Саша без какой-то ни было охоты комментирует мой порыв помочь ему. — Для себя? Тебе это нужно? — взыскательно спрашивает. — Тебя будут допрашивать. Вызывать повесткой. Задавать неудобные вопросы, — кажется, что его тоже не радует подобная перспектива. — Ты это выдержишь?

Я трясу головой, воображая, что меня ждет. Как узнает дедушка и все остальные. Узнают наши одноклассники. Выдержать — выдержу. Но мне могут не поверить. Многие видели, как я выпивала с Викой и парнями, как я танцевала с Ерохиным на выпускном, как мы общались — впервые нормально и даже больше. Шарафутдинов слышал, как Стас звал меня к себе, но, сомневаюсь, что он станет болтать. Уверена, он думает, что я так и не согласилась.

Нет, о том, что я была у соседей, никто не знает, кроме Саши.

Дед не выяснял, в котором часу я вернулась. И оснований думать, что я провела какое-то время за стенкой, в чужой квартире, у него