Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас Страница 44

Вот зачем я это делаю. Потому что все это закончится, и однажды я посмотрю на него и вспомню все, что мы вытворяли в этой постели.

— Что это значит? — спрашивает он.

Я бросаю на него взгляд, а затем прослеживаю за его глазами — к скобкам, нарисованным на стене возле двери.

Я затягиваюсь снова.

— Сначала реши то, что в скобках, — бросаю я ему.

Я жду, пока он снова спросит, что это значит — помимо простого математического правила. Которое я проигнорирую, потому что не его ума дело.

Но он не спрашивает. Хороший мальчик.

— Мне пора идти. — Он садится, наконец сообразив. Сдергивая простыню и сдвигаясь к краю кровати, он подбирает джинсы. — Пока я не столкнулся на лестнице с твоей сестрой — до того, как столкнуться с ней в школе.

— В сентябре тебя здесь уже не будет.

Он резко дергает головой, его глаза сужаются от злости.

А затем он бросается на меня и выхватывает мою сигарету.

— И правильно сделаю, потому что от тебя, блять, смердит.

Я поднимаюсь, перехватываю его за запястье, другой рукой вцепляюсь в горло и валю обратно на кровать. В его синих глазах вспыхивает улыбка; мы начинаем возиться, и я пытаюсь отнять свою сигарету, пока он ловко уворачивается.

— Так и пожар устроить можно, — замечает он.

Я добираюсь до сигареты, вырывая ее из его пальцев.

— Пожар в этой постели был бы не первым.

Я падаю на бок, снова натягивая простыню до бедер.

Заметив, что он так и сидит на своей половине, даже не собираясь одеваться, я бросаю на него взгляд.

— Что?

И зачем только спрашиваю? Сейчас опять начнется какая-нибудь херня, но его челюсть напряжена, а во взгляде читается ровно то же самое выражение, что и в тот день, когда его отец швырнул ему мяч прямо в лицо.

— Я не хочу слышать о других людях, с которыми ты спишь, — говорит он, избегая смотреть мне в глаза. — Понял?

Я вообще ни слова не говорил о других людях, лишь намекнул, что в этой постели случается исключительно огонь. Иди поной в другом месте, Господи.

Зажав сигарету между губами, я затягиваюсь.

Но уже через секунду он оказывается сверху, впечатывая предплечье мне в горло и глядя на меня сверху вниз с видом хозяина поместья.

Его вес пережимает мне дыхание, вдохнуть полной грудью не получается.

— Ты понял? — снова цедит он. — Я не хочу об этом слышать.

Кем он себя, блять, возомнил?

Прижигаю последние угольки сигареты прямо о его грудь, я слышу его глухое рычание — в тот же момент я переворачиваю его и впечатываю спиной в матрас.

Он скалит зубы, пытаясь оттолкнуть меня, пока я перехватываю его запястья.

— Ты здесь не принц, богатый мальчик, — говорю я ему, глядя на маленький розовый ожог, изуродовавший его идеальную кожу. — Здесь я говорю и делаю всё, что, блять, захочу.

Раздает мне приказы так, будто мы чертова пара? Он что, влюбляется, что ли?

— И ты думаешь, это делает тебя свободным? — парирует он. — Ага, вижу. До чего же ты счастлив.

— Пошел ты.

Я перехватываю его запястья и впечатываю их в матрас по обе стороны от головы.

— А что, если я начну тебе платить, а? — выплевывает он. — Ты ведь будешь говорить и делать все, что я, блять, захочу, верно?

— И во сколько ты меня оцениваешь? — издеваюсь я.

Сколько он готов выложить за потрахушки? Я не против повозиться с ним и бесплатно, но если ему так приспичило завладеть моей задницей на какое-то время, эту идею можно и обмозговать. Правда, ему это влетит в копеечку.

Его лицо смягчается, губы начинают подрагивать.

— Я заплачу тебе сколько угодно, — шепчет он.

Он перестает сопротивляться, а я смотрю в его невероятные глаза, наблюдая, как в них блестят слезы.

Совсем как вода в бассейне возле его дома.

Он продолжает:

— Только если ты, блять, заткнешься насчет других людей в этой постели. Особенно баб.

С чего вдруг?

Почему именно бабы?

Он что, ненавидит их? У него что, вендетта против них или какая-то подобная херня?

Он приподнимается, и я соскальзываю с него, пока он садится.

— Я просто хочу хоть одно место, где мне не придется оглядываться по сторонам, Даллас.

Какого черта это вообще значит?

С какой стати ему оглядываться?

И тут до меня доходит. Мне нравится то, чего он мне дать не сможет никогда. Их вкус, их грудь, их миленькие короткие юбочки и сексуальные бедра... И он думает — прямо как со своим чертовым папашей, — что никогда не дотянет до нужной планки.

Я сглатываю неприятный привкус во рту, потому что... ладно, пожалуй, я его понимаю.

Мои старшие братья были слишком заняты работой или заботой о младших, чтобы ждать от меня чего-то, кроме помощи по хозяйству и оплаты счетов, но я их не виню. Мы все выживали как могли.

Для родителей я был просто ошибкой. Началом конца.

— Забудь, — выдыхает он, звуча так, будто выдохся окончательно. — Мне пора.

Он слезает с кровати, натягивает джинсы и подбирает с пола рубашку.

Я срываюсь с места раньше, чем успеваю сообразить, зачем. Взлетев с кровати, я настигаю его у самой двери моей спальни и с размаху захлопываю ее, преграждая путь. Он замирает, а я смотрю на его затылок, чувствуя, как жар от его кожи доходит до моей груди.

Я-то как раз знаю, каково это — чувствовать себя чужим в любом доме.

Не то чтобы меня били, но мне никогда не было здесь по-настоящему хорошо — разве что когда я напивался или трахался.

Я опускаю лоб ему на затылок. Я знаю, каково это —