Развод. Я ошибся, любимая - Светлана Синицына Страница 32

Когда Сева приезжает за мной, я спускаюсь к нему в растрёпанных чувствах. Неужели мама права?

Нет, такого не может быть! Меня никто не использует. Я сама соглашаюсь помочь, предлагаю! Олеся и её дети не рушат никакие мои мечты!

А я мечтаю стать мамой. Женой. Любимой женщиной. А не копией и бесплатной прислугой.

Сажусь в серебристый «Мицубиси».

Сева глядит на меня своими невозможными зелёными глазами. Он красивый. Очень. При первой встрече я сравнила его с медведем. И сейчас он похож на хозяина тайги. Большой, монументальный, сильный.

Любимый.

— Таня, — Сева берёт меня за руку. — Что с тобой? Ты сама не своя.

— Так заметно? — улыбаюсь.

— Да, — кивает. — Ты сейчас словно снова проколола колесо. Стоишь на пустынной трассе и… не ждёшь ни от кого помощи.

— Ты прав, — решаю быть с ним откровенной. — Я говорила с мамой. Она… она думает, что история повторяется.

Мне не надо больше слов. Сева знает… всё. Я рассказала ему. Не сразу. Частями. Про Диму. Про умершего сына. Про Аллу. Про всё.

Он слушал. Спокойно и внимательно. Задавал вопросы. Не гнобил. Не призывал взять себя в руки и забить.

Вот и сейчас его глаза смотрят мне в душу. Он не говорит, что я уже большая девочка и не должна слушать маму. Как делал Дима. Сева не заставляет меня выбирать.

— Таня, — Сева гладит мою ладонь кончиками сухих сильных пальцев, — мы — это не наше прошлое. Нельзя искать параллели везде. Это неправильно. Да, гораздо проще покопаться в прошлом и сказать, что это всё уже было, поэтому и теперь так будет. Нет. Всё гораздо сложнее. Мир сложнее.

— А наша жизнь? — стискиваю его пальцы.

— В нашей с тобой жизни не будет прошлого.

С этими словами Сева наклоняется ко мне. Заглядывает в глаза.

Я смотрю на него. Тянусь к нему.

И он снова целует меня…

Глава 27

Всеволод

Я целую Таню.

В первый раз мне просто снесло крышу. Таня стояла передо мной. Красивая. Прямая. Настороженная. Я не удержался. Не смог. Да и не хотел. Понимал, что лезу в неподходящий момент, но слишком много чувств меня в тот момент обуревало.

Таня. Сестра. Племянники. Выстраданные малыши. Мои единственные близкие люди на этой планете. Ведь больше никого не осталось.

Наши родители умерли, когда мне было двадцать лет, а Олесе — тринадцать. Я недавно вернулся из армии, устроился автослесарем на СТО. Чудо, что мне вообще дали опеку над сестрой. Но я готов был биться, и все это знали.

Я работал, как проклятый, чтобы обеспечить сестру. Приходил домой поздно, уходил рано. Думал, что главное — заработать денег, чтобы у моей сестры было всё.

Срывался. Не без этого. Но старался держать себя в узде. Загонял себя, лишь бы оправдать надежды. Как учил батя: быть опорой. Главой семьи.

А Олеся искала тепла. Простого, человеческого тепла. Не знала, где его взять, если брат приходит домой только чтобы поспать.

И нашла.

Не сразу.

Вышла замуж на последнем курсе университета. Сестра училась на бюджете — она всегда была умницей. Спокойно, рассудительной, никакого подросткового кризиса. Сам-то я давал дрозда родителям.

Теперь мне стыдно.

Я гордился сестрой. Но не думал, что её спокойствие — защита.

Её муж — Олежек — поначалу показался мне обычным. Нормальным. И Олеся смотрела на него такими влюблёнными глазами, что я задавил червячка сомнения.

Они жили. Нормально. Как все. По крайней мере, Олеся так говорила. Я успокаивался.

А потом началось. Не сразу. Но Олежек пытался запретить Олесе работать. Хотя что плохого в специальности логопеда? Хороший заработок, перспективы. Но Олежека крутило от самой мысли, что жена может быть успешной.

И Олеся слушалась. Работала в обычном детском садике. Хотя могла много больше.

А три года назад Олежек начал поговаривать:

— Что-то не рожаешь ты, Олесь? Может тебе того, провериться?

И сестра проверялась. Бегала по врачам. И в тот день, когда она узнала, что беременна, оказалось, что Олежек ей изменяет.

Я боялся, что Олеся простит. Вернётся к этому уроду. Но Олежек начал так гнуть пальцы, что терпение сестры лопнуло.

Беременность оказалась сложной. Тяжёлой. Я был рядом. Адвокат разбирался с Олежеком. Тот по пьяной лавочке даже грозился отсудить детей, но...

Кто к нам с мечом, тот от меча и падёт. А от такого, как Олежек, лучше получать пенсию по потере кормильца, чем крохи алиментов и вагон геморроя.

Жёстко?

Да.

Цинично?

Ещё бы.

Но я хлебнул слишком много дерьма.

А потом появилась Таня.

Я как раз ехал к Олесе. В тот день. Помню, как сейчас.

Было темно. Шёл дождь. Я вёз сестре вещи. Она всё ещё жила в Новокузнецке и там же лежала на сохранении в роддоме. А у меня душа была не на месте: хотел перевезти сестру поближе.

Сестра. Племянники. Марк и Артём.

Мне хватит. Мне больше не надо.

Я — как-нибудь…

Я увидел её при свете молнии. Мгновенная вспышка. Аварийные сигналы фар. Что-то кольнуло в душе: надо помочь. Остановиться. Выйти. Сейчас. Я сделал бы это в любом случае, но в тот миг меня тянуло туда со страшной силой.

Белая «Хонда» стояла на обочине, моргая оранжевыми огоньками. А возле машины — девушка.

Меня точно в грудь ударили.

Не просто красивая, а прекрасная какой-то исступлённой, лихорадочной красотой. Отчаянная, но настороженная.

Она посмотрела на меня. И моё сердце ёкнуло.

Глаза. Её глаза. Большие, голубые, на ресницах — капли дождя.

Не дама в беде, но и не воительница. Она держалась. Стойко, как могла. Но я всем своим существом чувствовал в незнакомке затаённую боль.

Я поменял незнакомке пробитое колесо. У меня была запаска. Для Олесиной машины. Повезло? Или знак свыше?

Я не стал разбираться. Просто делал, что должен.

А затем — что весело сердце.

Я не спросил имя этой девушки, но её образ точно выжгли у меня на сетчатке. Стоило мне закрыть глаза, как я видел перед собой её. Она ехала домой. Туда, где её никто не ждал. Встречи на в дороге — самые удивительные. Ты прикасаешься к людским судьбам. А порой к таким драмам, что расскажи кому-нибудь — не поверят. Скажут, что так не бывает.

Бывает. И ещё как.

Таня вошла в мою жизнь. Одним днём. Ей стало плохо на парковке, и я бросился к ней не раздумывая.

Это она.

Сердце колотилось, как бешеное.

Она.

Я нашёл её. И больше не отпущу.

Прав был