Одержимость Тиграна. Невеста брата - Ася Любич Страница 25

Мои зрачки расширяются. Но не от страха.

Я смотрю на него — в упор, без дрожи.

И чувствую, как внутри сжимается не живот, не сердце — ненависть. Чистая. Обжигающая.

Та, что поднимается выше боли, выше страха. Та, которая даёт силу — и делает тебя опасной.

Я не отступаю. Не отводя взгляда, шепчу:

— В обиду я тебя не дам, да?.. Лучше обижу сам.

Его пальцы всё ещё сжимали мою шею, но он не давил. Мы стояли вплотную, будто сцепились в мёртвой хватке.

Двое врагов.

Двое, которые знали друг о друге слишком многое.

Двое, которые не могли ни убить, ни отпустить.

— Три недели, — произнесла я ровно, не отводя взгляда. — Они быстро пройдут. И тогда ты обязан будешь меня отпустить.

Мои слова прозвучали как вызов. Как приговор. Как сделка с дьяволом.

Он не ответил.

Но нож всё ещё оставался в его руке.

Он медлил. Смотрел на меня с напряжением, дышал тяжело. И, наконец, словно через силу, выдохнул:

— Так и будет.

— Поклянись Аллахом, — сказала я спокойно.

— Что?

— Поклянись. Скажи это вслух. Я хочу это услышать.

Он смотрел долго. Очень долго. Глаза его сузились, губы прижались друг к другу. А потом, хрипло, будто сквозь сжатую челюсть, выговорил:

— Клянусь.

— Одевайся и поехали, — приказала я. Мой голос звучал твёрдо, будто вырублен из гранита.

Медленно поднимая взгляд, я позволила себе едва заметную, холодную усмешку.

— Боишься, что жена придёт и застанет нас?

Он даже не моргнул. Только посмотрел в упор — с презрительной насмешкой, пронзающей до глубины.

— Ты серьёзно думаешь, что мне есть дело до того, что думает женщина?

— Какой ты ужасный, Тигран, — покачала я головой, будто говоря это не ему, а самой себе. — Теперь мне даже жаль Наиру. Она ведь, наверняка, тебя любит.

Он фыркнул и отвёл взгляд в сторону, к стене.

— Ей не обязательно любить. Главное — слушаться. Делать то, что положено.

— Наверное, ужасно грустно жить в рамках, которые ты сам себе выстроил, — произнесла я тихо, почти шёпотом. — Ты даже не пытаешься сделать свою семью счастливой. Думаешь только о том, что правильно. По-твоему.

Он медленно повернулся ко мне, и в его взгляде сверкнуло острое, как лезвие, раздражение.

— Не волнуйся за меня, — произнёс он негромко. — У меня есть кое-что для счастья.

Эти слова звучали странно.

Особенно после угроз, пощёчин, ультиматумов. После ножа у горла.

Странно… и болезненно приятно.

Словно он только что погладил меня по бедру после того, как отхлестал до синяков.

Я опустила глаза, медленно натянула джинсы, застегнула молнию под его напряжённым взглядом. Он не двигался, не отвёл глаз — только наблюдал. Как хищник, загнавший жертву обратно в клетку.

Я накинула куртку и направилась к двери.

Когда-то эта комната была для меня убежищем.

Теперь — просто пространство с четырьмя глухими стенами. Место, где даже воздух принадлежал не мне.

— А как ты открыл дверь? — спросила я через плечо. — Она ведь была закрыта.

Он усмехнулся.

— Ну, я не всегда управлял большим бизнесом.

— А чем занимался? — спросила я, хоть и знала, что в этот момент стоило бы промолчать.

— Вскрывал сейфы.

— Аллах позволяет воровать?

Он резко обернулся. Его глаза вспыхнули, губы скривились от гнева.

— Закрой рот. И иди вперёд, — процедил он сквозь зубы и грубо подтолкнул меня к выходу.

Во дворе стояла его машина. Рядом — охрана, те самые двое, от которых я когда-то убегала. На их лицах — синяки и кровоподтёки, ещё не сошедшие после того вечера. В их взглядах не было слов, только сдержанная, тупая ненависть. Они помнили. И не простили.

Тигран сжал моё запястье так, будто действительно боялся, что я снова сорвусь с поводка. Мы сели в машину. Внутри — звенящая тишина, будто кто-то выключил звук у всего мира.

Я посмотрела на его профиль: челюсть сжималась, как тиски. Пальцы подрагивали на коленях. Он пытался сохранить лицо. Но внутри него бушевало нечто гораздо большее, чем ярость.

— Дай ручку, — сказала я спокойно.

— Зачем? — подозрительно спросил он, прищурившись. — Глаз мне хочешь выколоть?

— Если бы я была способна убивать, давно бы это сделала. Просто дай.

Он молчал несколько секунд, потом коротко кивнул охраннику. Тот молча передал мне ручку.

Я аккуратно нарисовала на своей руке двадцать одну палочку.

И одну — зачеркнула.

Он наблюдал за моими движениями молча, нахмурившись.

— И что это? — спросил с холодным интересом.

— Срок моего заключения, — ответила я. — Здорово, что скоро он закончится. Правда?

Он отвернулся к окну, сжав губы в тонкую линию. Пальцы снова начали подрагивать.

И только сквозь зубы, еле слышно:

— Да.

Глава 22

Он оставил меня в магазине.

Просто вышел, сел в машину и уехал, даже не глянув в мою сторону.

Ни слова. Ни взгляда. Ни «пока».

Я стояла у входа, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, колючий комок.

Сжала губы, подняла руку и — показала ему средний палец.

Не для него. Для себя. Чтобы хоть немного восстановить контроль над собой.

Глупо, да.

Глупо было просить развестись.

С чего я вообще решила, что у нас что-то… есть? Что он хоть на секунду рассматривал меня иначе, чем как тело, зависимость, капкан?

Он мне ведь даже не нужен.

Ну правда.

Я вообще не понимаю, как можно с таким жить.

С его замороженным взглядом. С этим вечным «я прав». С его вечными приказами, угрозами, тяжёлым дыханием, как будто мир должен слушаться его по умолчанию.

Помимо постели.

Вот там — да.

Вот там я готова была бы с ним жить.

Днями. Ночами. Годами.

В постели он был совсем другой. Там — он держал, не ломая. Там была не только злость, но и жадность. Жажда. И нежность, которая наступала только после, словно расцветала в пепле.

Я зависима.

Блядь, как это ни мерзко признавать, но я реально стала зависима от его касаний. От его грубой власти над телом.

Но вот от остального... от унижений, от постоянного страха — нет.

Я не хочу.

И не буду.

Я не Алина, которая в присутствии своего жениха потупляет взгляд.

Я не Наира, которая говорит “да” до того, как её спросили.

Три недели.

Всего три.

И я начну новую жизнь.

Я выдохну, я стану свободной. Я верну себя себе.

И, может, даже стану кем-то. Не его. Своей.

* * *

— И что, ты через три недели уволишься? — спрашивает Алина, пока мы на кухне с утра делим обязанности. Хлеб