Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин Страница 25

— Уходи, Игнат. Уходи прямо сейчас. Пока я еще могу держать себя в руках. И не возвращайся. Никогда, — произнесла я, и мой голос прозвучал негромко с безжизненной интонацией, которая не оставляла места ни для споров, ни для надежд, ни для продолжения этого мучительного разговора, изматывавшего последние остатки моих душевных сил.

Он и не думал уходить. Он даже не пошевелился, продолжая стоять напротив меня в полумраке гостиной, и его фигура, такая привычная в этом пространстве нашего дома, вдруг показалась мне чужеродной, нарушившей хрупкое равновесие моего еще неустойчивого одиночества. Он медленно, почти театрально выдохнул, и в выдохе послышалось нечто иное и тревожное, будто он отбрасывал ненужные эмоции как отработанный материал и принимался за холодную, беспристрастную работу, которую откладывал до последнего. Его взгляд, прежде полный показной, а может, и настоящей муки, вдруг стал острым и пронзительным, лишенным прежней мягкости, и он устремил его прямо на меня, словно хирург, выбирающий место для точного и безошибочного разреза.

— Хорошо, — начал он, и его голос, низкий и ровный, теперь звучал как голос делового партнера на сложных переговорах, где на кону стоит слишком многое. — Давай тогда действительно говорить откровенно. Без этих сантиментов, без воспоминаний, без всего того, что уже не имеет никакого значения. Давай поговорим о реальности. О Васе.

При звуке имени нашего сына что-то внутри меня судорожно и болезненно сжалось, как будто невидимая рука с силой сжала мое сердце, перекрывая доступ крови и воздуха, и я почувствовала, как по спине пробежал леденящий холод, предчувствие чего-то неотвратимого и страшного. Я молчала, не в силах вымолвить ни слова, лишь смотря на него широко раскрытыми глазами, в которых, должно быть, читался немой ужас, потому что уголок его губ дрогнул в едва уловимом подобии улыбки.

— Васе шестнадцать, Алана, — продолжил он, тщательно выговаривая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Совершеннолетие через два года. Но суд, если дело дойдет до развода родителей будет активно учитывать его мнение. Спрашивать, с кем из нас он хочет остаться жить. Ты действительно, вот прямо сейчас, внутри себя, на все сто процентов уверена, что он выберет тебя? Маму, которая сумела сохранить семью, которая предпочла свою гордость, свою уязвленную женское самолюбие, его спокойствию, его нормальному детству, которое у него еще могло бы остаться? Он будет каждый день просыпаться в этом доме, смотреть на тебя за завтраком, и в глубине его глаз, даже если он будет стараться это скрывать, всегда будет читаться один и тот же вопрос: «Это ты захотела развода. Это ты не смогла простить папу. Это ты выгнала его из нашего дома». А я… — он развел руками, и в этом жесте была какая-то чудовищная, циничная театральность, — я буду просто папой. Папой, которому, конечно, не повезло с женой, который ошибся, да, который признает свою вину, но который очень хочет быть рядом с сыном, который любит его и готов ради него на всё. Папой, которого не пустили домой. Как ты думаешь, на чью сторону склонится его сердце? И главное — как ты это вынесешь, Алана? Как ты будешь жить, зная, что твой сын, твой мальчик, день за днем, месяц за месяцем будет винить в развале всего твоего общего мира именно тебя?

Он замолчал, и его слова, тяжелые и отполированные, как речные голыши, продолжали падать в тишину комнаты, создавая вокруг меня незримые, но прочные стены ловушки, из которой, казалось, не было выхода. У меня перехватило дыхание, в глазах потемнело, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног, заставляя меня инстинктивно схватиться за спинку ближайшего кресла, чтобы не упасть. Мысль, которую я отчаянно гнала от себя все эти дни, которую я боялась даже допустить в свое сознание, теперь была озвучена им вслух, обрела форму, вес и ужасающую реальность. Я представляла себе лицо Васи, его сломанный, потерянный взгляд, его молчаливые упреки, и мне становилось физически плохо, в горле вставал предательский ком, а в груди разливалась ледяная, всепоглощающая пустота. Возможность жизни без него, возможности видеть его лишь по выходным, слышать его сдержанный голос по телефону, знать, что он за ужином обсуждает со своим отцом какие-то свои, мужские дела, в которые мне уже не будет хода, — эта картина была настолько невыносимой, что мой разум отказывался ее принимать, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть какую-то надежду.

— Он… он все поймет, — вырвалось у меня наконец, и мой голос прозвучал слабо и неубедительно, потерянно, как голос ребенка, пытающегося убедить себя, что монстра под кроватью не существует. — Вася не глупый мальчик. Он увидит правду. Он поймет, кто на самом деле разрушил нашу семью, кто предал и обманул всех нас. Он увидит, кто я и кто ты.

Но даже мне самой мои слова показались жалкой, беспомощной попыткой защититься от холодной, железной логики его доводов. Игнат лишь покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но такую отстраненную и высокомерную, что она жгла сильнее любой ненависти.

— Правду? — переспросил он мягко, почти шепотом. — Какую правду, Алана? Правду о том, что его отец имел глупость увлечься молоденькой дурочкой? Это, конечно, ужасно. Непростительно. Но это — ошибка. Грубая, мужская ошибка, которую можно было бы попытаться исправить, если бы вторая сторона проявила мудрость. А правда о матери, которая из-за этой ошибки решила разрушить весь его мир, вынести сор из избы, устроить публичный скандал, пойти на принцип и лишить его отца… Это уже не ошибка, Лана. Это осознанный выбор. Жестокий выбор. И дети, поверь мне, прощают родителям ошибки. А вот выбор, направленный против их благополучия… его прощают куда сложнее. Если прощают вообще.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в мое сознание, достичь самых глубинных, самых болезненных уголков моей души, где жил страх быть плохой матерью, страх причинить боль своим детям, страх оказаться эгоисткой, поставившей свои чувства выше семьи.

— Я не хочу забирать его у тебя, — сказал он, и теперь в его голосе зазвучали ноты ложной, слащавой уступчивости. — Я не монстр. Я просто хочу, чтобы ты трезво посмотрела на ситуацию. Подумала не о себе, а о нем. Ты готова ради своего гнева, ради своей правоты рискнуть тем, что он отвернется от тебя? Что он будет жить с