Встречное пари - Татьяна Никольская Страница 24

Укладывая Сашу, я глажу его уже почти взрослую стрижку. У него густые непослушные волосы. Мой красивый, умный мальчик! Целую его в макушку. Пахнет любовью.

— Мам, а ты завтра тоже поздно придёшь? — спрашивает он, уткнувшись носом мне в бок.

— Не знаю, сынок. Но я постараюсь пораньше. Обещаю.

Он кивает, веря на слово. А у меня внутри сжимается холодный комок вины. Я нарушаю это обещание каждый день. Ради чего? Ради того, чтобы свекор не считал меня тунеядкой, а муж хвастался еще одной «идеальностью» своей жены — умением зарабатывать деньги?

Прихожу в спальню. Дима уже спит, повернувшись к стене. Ну хоть перестал требовать от меня ежедневного исполнения «супружеского долга». На желание у меня уже не хватает сил.

Я тихо ложусь с краю, глядя в потолок. Вспоминаю карие глаза Алисы, в которых горела благодарность. И карие глаза её отца, в которых читалась тайная война — между желанием отбросить меня как угрозу и… чем-то ещё.

Я закрываю глаза. Сегодня я была непрошеным арбитром в чужой войне. Завтра, наверное, снова буду. А в своей войне — войне за своё время, своё внимание, свою жизнь — я всё чаще чувствую себя не полководцем, а дезертиром, тихо сбегающим на чужую территорию, где хоть что-то имеет значение.

Глава 22. Александр

Я теряю её ровно через сорок минут после возвращения с обеда. Отошёл на пять минут к Игорю — обсудить поставки, вернулся в кабинет — диван пуст. Тишина.

«Алиса?»

Тишина.

Первая мысль — истеричная и дикая: сбежала. Украли. Ушла в город одна. Все кошмары разом накатывают черной, липкой волной. Сердце бьется где-то в горле, перекрывая дыхание.

Сдерживаю панику логикой. Она не дура. И не маленькая. Осматриваю этаж. Не в курилке. Не у секретарш. Коллеги пожимают плечами, избегая взгляда. Никто не хочет быть вестником плохих новостей для Горностаева.

Остаётся одно крыло.

Я почти бегу по коридору, но вдруг слышу голоса. В переговорной звучит голос моей дочери. Не скучающий, не колючий. А оживлённый. Почти… смеющийся.

Я мягко, без стука, приоткрываю дверь.

Картина, которую я вижу, выбивает из-под ног всю мою уверенность.

Алиса сидит на столе, откинувшись на руки, подставив свету лицо. Она не просто сидит — она позирует. С выражением важной, слегка напыщенной серьезности, от которой дрожат уголки губ. А напротив, облокотившись на шкаф, стоит Мария. В одной руке у неё открытый чёрный блокнот, в другой — карандаш. Она рисует. Её взгляд быстр, точен, перемещается с блокнота на лицо Алисы и обратно.

— …и он такой говорит: «Алиса, это просто камень», — тараторит моя дочь, и я не слышал этого тона в её голосе уже годы. Лёгкость. Доверие. — А я ему: «Нет, Йост, это сердце. Окаменевшее, как твоё».

Мария усмехается, не отрываясь от рисунка. Негромко, одними губами.

— Жестко. Но справедливо.

— Я знала, что ты поймёшь! — Алиса сияет. Она ловит взгляд Марии и замирает в позе. — Маш, а тебе в четырнадцать нравился кто-нибудь?

Вопрос висит в воздухе. Мария на секунду замирает, карандаш задерживается на бумаге. Её лицо становится другим — далёким, чуть печальным.

— Нравился, — тихо говорит она. — Очень. Но это… долгая и не очень весёлая история*.

— Расскажешь?

— Когда-нибудь. Может быть.

В её голосе звучит такая взрослая, такая глубокая грусть, что мне становится не по себе. Я стою в дверях, невидимый шпион в собственном кошмаре. В кошмаре, где всё идет не по плану.

Во мне борются три чувства, и все они одинаково сильны и отвратительны.

Ревность. Горячая, едкая, животная. Это МОЯ дочь. Её секреты, её смех, её уязвимость — всё это должно принадлежать мне. Я её отец. Я бился за каждый её приезд, платил бешеные деньги, унижался перед бывшей. А эта женщина… она взяла и просто открыла дверь. Без усилий. Без боя. Как будто у неё есть универсальный ключ к замкам, которые я годами не мог подобрать.

Изумление. Я смотрю на Марию. На её сосредоточенный профиль, на уверенные линии карандаша. Она не льстит. Не сюсюкает. Она говорит с Алисой как с равной. И дочь отвечает ей тем же. Это магия. Или высшая форма психологического мастерства. Я не понимаю, как это работает. И это бесит. Потому что я привык всё понимать и всем управлять.

Благодарность. Самое гадкое чувство. Глубокая, почти физическая волна облегчения. Потому что мой ребёнок — смеётся. Потому что у неё есть здесь хоть один уголок, где её не судят, не используют как оружие, а просто — слушают. И создала этот уголок она. Та самая, на которую я заключил пари, чтобы доказать её продажность.

Я чувствую себя последним лицемером. Идиотом.

Я отступаю на шаг и нарочито громко стучу в уже приоткрытую дверь, прежде чем войти.

Обе вздрагивают и оборачиваются. На лице Алисы — досада («опять папа всё портит»), на лице Марии — привычная, профессиональная маска, но в глазах ещё не погасла та самая глубина, что была секунду назад.

— Пап, смотри! — Алиса подбегает ко мне и показывает рисунок. — Маша нарисовала! Правда же круто?

И я вижу. Вижу не просто сходство. Вижу свою дочь. Не ту, что строит из себя циника. А ту, что прячется внутри — умную, ранимую, ищущую. Ту, что я почти забыл. Мария нарисовала её душу за двадцать минут. То, что я не мог разглядеть за три года разлуки.

— Круто, — хрипло говорю я, отдавая вырванный из блокнота лист с портретом. Это всё, на что я способен.

— Алиса, нам пора обедать.

Я смотрю на Марию. Сбивчиво благодарю. Мне кажется, она видит всё. Весь мой внутренний раздрай.

Я почти силой увожу Алису. В лифте она молчит, надувшись. Потом говорит, глядя в пол:

— Она классная. Я хочу завтра к ней прийти.

— Посмотрим, — бурчу я.

— Пап. Пожалуйста.

В этом «пожалуйста» нет манипуляции. Есть просьба. Чистая, детская просьба. Я проиграл. По всем фронтам.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Но только если не будешь мешать работе.

Она кивает, и в её глазах вспыхивает та самая искра, которую я видел у неё в кабинете Марии. Искра счастья.

Весь вечер я не могу выбросить из головы эту картину. Дочь на столе. Марию с карандашом. Тишину, полную понимания. Пари с Игорем кажется теперь не просто азартной игрой, а чем-то грязным и низким. Как можно «разоблачать» женщину,