Причина и следствие - Пайпер Рейн Страница 24

— Эм… — Трэ встречает мой взгляд. — Это моя форма.

— Она бабушка. Уверена, она знает, как ее стирать, лучше меня.

— Именно поэтому я собирался сделать это сам.

Я поднимаюсь по лестнице, не оглядываясь на него.

— Разве не здорово, когда можно положиться на других?

— Пока форма не вернется размером с куклу.

Я качаю головой наверху лестницы и ищу, какая комната называется «Щелкунчик».

— Мы не могли оказаться в комнате «Красная полоска» или «Зимняя сказка»? — говорит он.

— Ой, расслабься. — я вставляю ключ и открываю дверь, замирая на пороге.

— Что? Почему ты остановилась? — он заглядывает в комнату у меня над головой. — Говорил же.

Комната заполнена щелкунчиками, так много щелкунчиков, все смотрят на нас под разными углами.

— И подумать только, ты не могла уснуть из-за таракана. А теперь на нас смотрят сотни глаз. — он проскальзывает мимо меня, и я сглатываю.

— Это комната, она бесплатна, и мы воспользуемся этим по максимуму.

— И двуспальная кровать. — он останавливается в ногах у нее и жестом указывает на нее. — Мы тоже воспользуемся ею по максимуму? — он поднимает-опускает брови так, что я понимаю, что он шутит.

Вспышка разочарования пронзает меня. Что абсурдно, потому что я еду через всю страну мириться с другим мужчиной.

— Смешно. — я отвечаю ему приторно-сладкой улыбкой. — Мы как-нибудь разберемся. А теперь иди в душ.

Он хватает свою сумку и уходит в коридор, в душевую, а я сажусь на край кровати, размышляя, не могу ли я найти в комнате что-то плохое, чтобы женщина внизу поменяла ее нам. Не хочу казаться неблагодарной, но эти деревянные фигуры, уставшие на меня, жутковаты до чертиков.

Я беру сменную одежду для душа, когда Трэ заканчивает. В шкафу я нахожу несколько одеял, так что сворачиваю их и кладу по центру кровати, чтобы не было касаний. Потому что до меня начинает доходить, что сегодня ночью я буду делить кровать с великолепным, мускулистым холостым мужчиной.

Удовлетворенная, что маленький барьер сработает, я понимаю, что Трэ в душе уже давно. Я стучу в дверь ванной, чтобы забрать его одежду и добавить ее к той стирке, которую начала миссис Крингл. Но я понимаю, что вода не течет, и он приоткрывает дверь, выпуская пар. Его темные волосы влажные и падают на лоб, а капли воды скатываются с носа на пол.

— Прости, я просто подумала, что заберу твою одежду и форму для стирки.

— А, да, спасибо.

Он поворачивается, и на нем только белое полотенце, обернутое вокруг бедер. Я любуюсь его задом, пока он наклоняется и подбирает сложенную в углу комнаты стопку одежды. Темные волосы, рассыпанные по его груди, заставляют меня задуматься, каково это провести по ним пальцами, лежа рядом с ним в постели. Или каково это было бы чувствовать их на своей груди, пока он входит в меня.

— Держи. — он протягивает их мне.

Его голос выводит меня из грезы, и я моргаю.

— Спасибо, — бормочу я, уверенная, что выгляжу как сумасшедшая, пускающая слюни при виде его груди.

— Ты в порядке? — его лоб морщится.

Мои щеки пылают.

— Все хорошо. Просто… Я сейчас. — я поворачиваюсь к нему спиной и спускаюсь вниз, где нахожу миссис Крингл, украшающую печенье.

— Привет, дорогая, положи это рядом со стиральной машиной. Я со всем справлюсь.

— Это не обязательно.

— Да, обязательно. Мне не хватает заботы о детях, так что сделай мне одолжение. Плюс, как жене вышедшего на пенсию полицейского, прошло много времени с тех пор, как мне приходилось гладить форму. А теперь забери это блюдо с печеньем наверх. Ничто так не помогает крепкому сну, как сахар.

Я смотрю на ее украшенные сахарные печенья. Ни единой ошибки, от красных щек Санты до темных глаз оленя.

— Они слишком красивы, чтобы их есть.

Она посмеивается.

— Ничто не бывает слишком красивым, чтобы его съесть.

У меня есть куча вопросов, которые я хочу ей задать. Например, предпочитает ли она тонкое печенье толстому? Что, по ее мнению, делает идеальное сахарное печенье? Но она, наверное, спросит, зачем, а я не хочу вдаваться в подробности, почему я так много знаю о выпечке.

— Большое спасибо… за все. — я поднимаюсь обратно наверх и открываю дверь нашей комнаты.

Трэ стоит там в одних боксерах. Я тут же захлопываю дверь и слышу, как он заливается хохотом за толстой деревянной дверью.

— Можешь открывать дверь теперь, Рапунцель.

Я открываю дверь, но смотрю в другую сторону от него.

— Почему Рапунцель?

— Потому что она была невинна. Заперта в той башне и мало что испытывала. Ты выглядела так шокировано и скандально, когда увидела меня в трусах. Но можешь смотреть теперь, я в спортивных штанах.

Я бросаю на него взгляд.

— Все еще без футболки.

— Если ты думаешь, что я надену футболку в постель, ты сумасшедшая. Тебе повезло, что я в спортивных штанах. Здесь, наверное, сто градусов. — он ложится на кровать, а я притворяюсь, что занята, собирая свою одежду.

— Я принесла печенье. Пойду приму душ.

Я выскальзываю из комнаты и запираюсь в ванной. Я еду через всю страну ради другого мужчины. Я должна помнить об этом. Хотя вряд ли Трэ вообще захочет меня. Я почти уверена, что он находит меня раздражающей.

Я принимаю душ, вытираюсь и надеваю шорты и футболку, благодаря судьбу, что не взяла с собой только шелковые комплекты с майками. Я надеюсь, что он уснул, и я смогу прокрасться в комнату и скользнуть в кровать, чтобы он не заметил, так что медленно поворачиваю ручку и потихоньку приоткрываю дверь.

Свет все еще горит, и он сидит в телефоне, так что я распахиваю дверь до конца.

— Не спится?

Он зевает.

— Почти. Просто пишу семье, что мы снова остаемся на ночь где-то.

Он выключает телефон, пока я запихиваю свою грязную одежду в сумку и откидываю одеяло, чтобы лечь в кровать.

— Мне нравится барьер, который ты установила между нами. — он усмехается.

— Спасибо.

Мы оба щелкаем выключателями у изголовья, затем я поворачиваюсь на бок спиной к нему, но клянусь, чувствую, как множество щелкунчиков уставились на меня в темноте.

— Хорошо, что мы не пара, — говорю я.

— Почему это?

— Потому что не могу представить, как заниматься сексом, пока все эти деревянные статуи на нас смотрят.

Он смеется, и звук эхом разносится в темноте, ощущаясь как теплое прикосновение.

— Ты ел печенье? — спрашиваю я.

— Нет.

— Почему?

Он молчит мгновение.

— Это стыдно.

Я переворачиваюсь к нему лицом, но в темноте вижу лишь его силуэт.

— Говори.

— Я не буду выдавать информацию,